Что ж.

Если этот мир решил дать ей старый пустой угол, она начнёт с него.

— Завтра не просто принесёте вещи, — сказала Марина. — Завтра мы откроем окна, снимем эти занавеси, вымоем полы, пересчитаем всё, что здесь есть, и решим, как сделать это место пригодным для жизни.

Нэра смотрела на неё так, будто Марина предложила разобрать крепостную стену по камню.

— Миледи, но вы… вы не обязаны.

— Именно поэтому и сделаю. Обязанности мне здесь уже назначили другие. Теперь хотя бы порядок я выберу сама.

Она подошла к окну и провела пальцем по холодному стеклу. Снаружи кружил снег. Во дворе у стены стояли тёмные силуэты стражников. Где-то далеко, за башнями, в сером небе мелькнула огромная тень, похожая на крыло. Марина моргнула, но тень уже исчезла.

Этот мир был невозможен.

Но унижение в нём оказалось до боли обычным.

Нэра осталась ещё на некоторое время: принесла дополнительную ткань, проверила очаг, поставила у двери свечу и нерешительно спросила, не нужно ли позвать кого-нибудь из слуг. Марина отказалась. Ей было необходимо одиночество — хотя бы для того, чтобы спокойно испугаться.

Когда дверь за Нэрой закрылась, флигель наполнился тишиной.

Марина подошла к небольшому мутному зеркалу в спальне и долго смотрела на отражение.

Леди Элиара была красивой. Не яркой, не победительной, как, наверное, та самая Мирена, а тонкой, светлой, с огромными тёмно-синими глазами и мягкими каштановыми волосами, заплетёнными в сложную косу. Лицо усталое, слишком бледное, с тенью под глазами. Женщина, которую долго учили быть удобной, терпеливой, благодарной за крохи внимания.

Марина коснулась щеки.

— Прости, — сказала она тихо, сама не зная, кому говорит: себе прежней, этой женщине или обеим сразу. — Я не знаю, куда ты делась. Но если мне придётся жить за тебя, я хотя бы попробую сделать это не зря.

Она сняла тяжёлые серьги, расстегнула верхние крючки платья и впервые за всё это безумное время смогла вдохнуть свободнее. Потом нашла в сундуке простую ночную рубашку, переоделась, долго возилась с очагом, пока пламя не стало ровнее, и села прямо на пол, завернувшись в покрывало.

Спать не получалось.

В голове теснились обрывки памяти Элиары. Первый приезд в крепость. Кайран, стоящий на лестнице в чёрном парадном камзоле. Его ладонь, которую он подал молодой жене — вежливо, но без нежности. Первый ужин, где она боялась перепутать приборы. Первая зима. Первый слух о том, что метка не просыпается, потому что княгиня слабая. Первые слёзы в подушку. Первый день, когда Кайран прошёл мимо и не заметил, что она ждала его у окна.

Марина смотрела в огонь и постепенно переставала злиться на Элиару за её молчание.

Очень легко осуждать женщину за слабость, пока не окажешься в доме, где каждый камень напоминает: ты здесь чужая, но уйти тебе некуда.

Где-то за стеной завыл ветер. В ответ в глубине крепости раздался низкий, протяжный звук — то ли рёв, то ли гул камня. Марина вздрогнула.

Драконы.

Она почти рассмеялась, но смех застрял. Ещё утром её мир состоял из расписания, транспорта, усталых женщин, белых стен, звонков и бесконечной ответственности. Теперь в её мире были драконы, родовые Советы, метки и муж, который объявил её ненужной при свидетелях.

— Хорошо, — прошептала она. — Значит, начнём с самого простого. Выжить. Понять правила. Не дать себя сломать.

План был жалким, но другого не имелось.

Марина потянулась к чашке, сделала несколько глотков воды и наконец легла. Сон пришёл не сразу. Он подкрался тяжело, рвано, словно не доверял этому месту так же, как и она.

Разбудил её стук.

Сначала Марина решила, что звук приснился. Она лежала в темноте, слушая, как потрескивает очаг в соседней комнате, и пыталась понять, где находится. Потом стук повторился — тихий, отчаянный, не в главную дверь, а будто в боковую, ведущую к узкому служебному проходу.

Она села.

Сердце сразу забилось быстрее. За окном была ночь. Во флигеле — ни одной души.

Стук повторился в третий раз.

— Миледи, — послышался снаружи сдавленный женский шёпот. — Миледи, прошу вас… откройте.

Марина накинула покрывало на плечи и вышла в гостиную. На столе нашла свечу, зажгла её от углей в очаге и подошла к двери. Рука задержалась на засове. Чужой мир, чужая крепость, ночь, неизвестная женщина за дверью — всё в ней требовало позвать стражу или хотя бы спросить имя.

Но в голосе за дверью было такое отчаяние, которое Марина узнавать умела.

Она отодвинула засов.

На пороге стояла молодая служанка в тёмном плаще, засыпанном снегом. Лицо её было белым, губы дрожали, а к груди она прижимала свёрток, укутанный в несколько слоёв ткани.

— Простите, миледи, — выдохнула она и едва не упала на колени. — Я не знала, к кому ещё идти.

Из свёртка донёсся слабый, хрипловатый писк.

Марина замерла.

Всё внутри неё — страх, растерянность, обида, чужая память, княжеский зал, холодный голос Кайрана — отступило на шаг. Остался только этот звук. Маленький. Живой. Тревожный.

— Входите, — сказала она уже совсем другим тоном.

Служанка метнулась внутрь. Марина быстро закрыла дверь, подвела девушку ближе к очагу и откинула край ткани.

В свёртке лежал младенец.

Крошечное личико было сморщенным, сердитым и красным от плача, кулачки упрямо сжаты. На первый взгляд — просто ребёнок, слишком маленький для этой ледяной ночи и слишком беззащитный для дворцовых интриг.

А потом Марина увидела метку.

На левом плече младенца, там, где ткань сползла чуть ниже, темнела тонкая чешуйчатая вязь. Не золотая, как отблески огня в зале. Не серебряная, как знак у виска Кайрана. Чёрная. Глубокая. Словно под кожей ребёнка свернулось крошечное крыло из ночи.

Служанка зажала рот ладонью.

— Его велели унести до рассвета, миледи. Сказали, что такой наследник не должен жить в княжеском доме.

Марина медленно подняла глаза.

— Кто сказал?

Девушка заплакала беззвучно.

— Совет. А князь… князь ещё не знает всего.

Младенец снова тихо пискнул и повернул голову на звук Марининого голоса.

Она осторожно приняла его из рук служанки. Тёплый, лёгкий, живой. Слишком маленький для чужого страха. Слишком настоящий для их проклятий.

Марина прижала ребёнка к себе и почувствовала, как внутри неё встаёт то самое спокойствие, которое приходило всегда, когда рядом был тот, кто нуждался в помощи сильнее, чем она сама.

— Как его зовут? — спросила она.

— Имени ему не дали. Сказали, нельзя называть проклятого.

Марина посмотрела на чёрную метку, на дрожащие ресницы, на крошечный упрямый рот.

А потом подняла голову.

— Запомните, — сказала она тихо, но так твёрдо, что служанка перестала плакать. — В этом доме больше никто не будет решать судьбу ребёнка шёпотом за закрытыми дверями.

За стенами снова завыл ветер.

А где-то в глубине крепости, очень далеко и всё же пугающе близко, ответил дракон.

Младенец был слишком лёгким для той судьбы, которую на него уже успели повесить.

Марина держала его у груди и чувствовала, как под тонкой тканью едва заметно вздрагивает маленькое тело. Ребёнок не кричал во всю силу, не требовал, не сопротивлялся миру, в который его принесли без имени, без защиты и без права на обычный человеческий плач. Он только тихо, надсадно пищал, будто уже понял: в этом доме громких просьб не любят.

— Закройте дверь на засов, — сказала Марина.

Служанка, всё ещё стоявшая у порога, будто не сразу поняла, что обращаются к ней. Она обернулась, торопливо опустила крюк, потом прижалась спиной к двери и сжала ладони у груди.

— Миледи, если они узнают, что я пришла сюда…

— Узнают, — перебила Марина. — Рано или поздно всё равно узнают. Сейчас важнее другое: ребёнок замёрз, вы едва стоите на ногах, а за этой дверью, похоже, целый замок людей, которые привыкли решать судьбы младенцев шёпотом. Поэтому плакать будем потом. Сейчас работаем.