Она медленно подняла глаза.

Кайран сам, кажется, не сразу понял, что сказал. Его лицо изменилось. Насторожилось. Но он не отступил.

— Я хотел сказать…

— Не сейчас, — перебила она.

Голос у неё дрогнул, и это было хуже любого признания.

Он услышал.

Но не стал давить.

— Хорошо, — сказал он. — Не сейчас. Но вы всё равно отдохнёте. Если вы упадёте до рассвета, Вартису даже ловушка не понадобится.

Марина хотела возразить, но Нэра, откуда-то материализовавшаяся рядом, решительно подхватила:

— Вот тут князь впервые за утро сказал умную вещь.

— Нэра!

— Что? Умную же. Редкость надо отмечать.

Кайран кашлянул, пряча выражение лица. Дарен у ворот отвернулся слишком резко. Марина, несмотря на страх перед рассветом, вдруг почувствовала, как напряжение на миг отпускает.

Дом первого огня ещё стоял на пепле.

Но в нём уже снова смеялись.

Поздним вечером двор наконец стих. Люди разошлись не все. Часть осталась во флигеле, часть — у обгоревшего дома под присмотром стражи. Крыши пока не было, зато над уцелевшей частью натянули плотные полотна, закрыли пролом временными щитами и перенесли всё ценное в каменную комнату флигеля.

Марина сидела у маленького очага, держа на руках младенца-наследника.

Тот не спал. Смотрел на неё тёмными глазами и сжимал её палец с таким упрямством, будто именно он поддерживал её на ногах.

— Завтра тебе снова придётся спорить со взрослыми, — тихо сказала она. — Прости. Я бы хотела, чтобы у тебя было обычное утро. Ткань, тепло, сонный плач, чьи-то руки рядом. Без залов, Советов и огня, который все считают своим судьёй.

Младенец дёрнул кулачком.

— Согласна. Тоже считаю, что они слишком шумные.

У двери стояла Грета. Марина заметила её не сразу.

— Миледи.

— Что-то нашли?

Старуха подошла ближе. В руках у неё была тонкая дощечка, уцелевшая после пожара.

— Не всё. Но достаточно, чтобы понять: родовое пламя не просто отвечает на метку. Оно отвечает на того, кто подносит ребёнка.

Марина напряглась.

— То есть если Вартис или Мирена возьмут его…

— Ответ может исказиться. Не потому, что ребёнок виноват. Потому что пламя увидит не только знак, но и намерение рук.

Вот она.

Ловушка стала окончательно ясной.

Марина посмотрела на младенца. Чёрная вязь на его плече была скрыта тканью, но ей казалось, что она чувствует её тепло.

— Значит, они не случайно хотят убрать меня и Кайрана.

— Да, — сказала Грета. — Им нужны руки, которым пламя ответит тьмой.

За окном ударил ночной ветер.

Марина медленно подняла голову.

— А если мы это скажем?

— Вартис потребует доказательств. Дощечка обгорела, часть строки утрачена. Он скажет, что я домысливаю.

— Значит, завтра нельзя позволить им выбрать руки.

Грета кивнула.

— Именно.

В комнату вошёл Кайран.

Он посмотрел на Мариныно лицо, потом на дощечку в руках Греты.

— Плохие новости?

— Нет, — сказала Марина. — Наконец-то честные.

Кайран подошёл ближе.

— Говорите.

Марина осторожно поднялась, всё ещё держа ребёнка.

— Испытание ловушка. Если наследника возьмёт человек с тёмным намерением, родовое пламя может показать не его метку, а чужую тень. И тогда Вартис получит то, что ему нужно: все увидят тьму и решат, что виноват ребёнок.

Кайран медленно перевёл взгляд на младенца.

— Кто должен держать его?

Марина ответила не сразу.

Она уже знала.

И именно поэтому ей стало страшно.

Не за себя. За то, что этот шаг снова сделает её мишенью. За то, что Вартис будет рад обвинить её. За то, что Мирена назовёт это захватом власти. За то, что люди, пришедшие с досками, завтра могут увидеть её у родового пламени и решить: да, она всё-таки встала между ребёнком и родом.

Но если она отступит, ребёнка возьмут чужие руки.

Марина посмотрела на Кайрана.

— Тот, кого знак уже выбрал.

Он понял.

Серые глаза потемнели.

— Вас.

— Дом первого огня. Меня. Нас. Не знаю, как правильно для ваших законов. Но если завтра я не возьму его сама, они возьмут его за меня.

Кайран молчал.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он наконец.

— Да.

— Они объявят, что вы требуете опекунства.

— Знаю.

— Мирена ударит по вам при всём круге.

— Пусть встаёт в очередь. Она сегодня уже пробовала.

— Вартис может потребовать вашего отстранения от ребёнка силой.

Марина крепче прижала младенца.

— Тогда вам придётся решить, насколько ваши поступки сильнее ваших слов.

Кайран смотрел на неё долго.

Потом медленно опустился на одно колено перед ней.

Не как вассал. Не как мужчина, играющий красивую сцену. Скорее так, чтобы оказаться на уровне младенца, не нависать над ним и над ней своей княжеской высотой.

— Я клянусь, — сказал он тихо, — что завтра никто не заберёт его из ваших рук без вашего согласия. Даже Совет. Даже Вартис. Даже я.

Марина замерла.

Эти слова были слишком важными. И слишком опасными.

— Не клянитесь легко.

— Я не умею легко.

Младенец вдруг потянул к нему руку.

Кайран, не отрывая взгляда от Марины, согрел ладони у огня, как уже привык, и осторожно коснулся крошечного кулачка. Чёрная метка под тканью на миг отозвалась тёплым отблеском.

Не вспыхнула.

Просто напомнила: рассвет близко.

Марина посмотрела в тёмное окно, за которым ждала крепость, Совет, Мирена в белом и родовой зал.

Ловушка была готова.

Но теперь и они знали, где её зубья.

На рассвете город уже стоял у родовой площади.

Марина увидела это из окна флигеля и сначала подумала, что снег на камнях потемнел от ночного пожара. Но нет. Это были люди. Они заполняли пространство между северным двором и высоким крыльцом родового зала, стояли у стен, на ступенях, под арками, возле ворот, где стража больше не пыталась разгонять толпу. Слишком много. Слишком тихо.

Обычно толпа шумела. Шепталась, спорила, двигалась, жила.

Эта молчала.

И от этого молчания Марине стало холоднее, чем от зимнего утра.

— Они пришли смотреть, — сказала Тила за её спиной.

В руках у девушки лежал младенец. Он не плакал. С самого рассвета только хмурился, сжимал кулачок и время от времени поворачивал голову к Марине, будто проверял, рядом ли она.

— Нет, — ответила Марина. — Не только смотреть.

Тила подняла глаза.

— А что?

Марина посмотрела на площадь ещё раз. У нижней стены она увидела старого конюха. Рядом с ним стояли прачки, плотник, мальчишка Лин в чужой тёплой куртке, Ролан с Яриной и их сыном, Лесса с ребёнком на руках. Нэра уже была во дворе, распоряжалась теми, кто должен был остаться во флигеле, но даже оттуда бросала на площадь такие взгляды, словно готова была выйти против всего Совета с одной связкой ключей.

— Они пришли понять, кому верить, — сказала Марина. — Страху или собственным глазам.

Тила крепче прижала младенца.

— А если пламя потемнеет?

Марина повернулась к ней.

— Тогда мы будем смотреть, откуда идёт тьма.

Девушка сглотнула.

— Вы правда не боитесь?

— Боюсь.

Тила будто не ожидала честного ответа.

— Но вы такая спокойная.

Марина подошла ближе, проверила, хорошо ли завернут ребёнок, не давит ли ткань, свободно ли лежит его маленькая рука. Всё это помогало. Простые действия всегда спасали от большого ужаса: поправить край полотна, согреть ладони, посмотреть ребёнку в лицо, а не в чужой приговор.

— Спокойствие, Тила, — сказала она, — не значит, что страха нет. Это значит, что страх не командует.

В дверь тихо постучали.

Тила вздрогнула, но тут же выпрямилась.

— Кто?

— Я, — ответил Кайран.

Марина почувствовала, как сердце сделало странный, неровный удар. После вчерашней клятвы между ними будто осталось невидимое кольцо тишины. Он назвал её Мариной. Не Элиарой. Не княгиней. И она всю ночь не могла решить, что испугало её сильнее: что он произнёс её настоящее имя или что она не захотела сразу потребовать объяснений.