— Я защищал род, пока вы были заняты неудачным браком и пограничными вопросами.

Слова ударили грубо. Публично. И по Кайрану, и по Марине.

Мирена снова вмешалась мягко, но теперь в её голосе слышалась сталь:

— Мой князь, возможно, сейчас не время искать виновных. Наследника нужно перевести из Дома первого огня в нейтральное место до полного круга. Леди Элиара слишком вовлечена. Её чувства понятны, но они мешают видеть угрозу.

— Нет, — сказал Кайран.

— Но…

— Я сказал нет.

Вартис прищурился.

— Тогда Совет вынужден будет признать, что вы действуете не свободно.

Кайран шагнул ближе к нему. Воздух вокруг словно стал плотнее.

— Попробуйте произнести это ещё раз.

Марина почувствовала, как зал качнулся к опасной грани. Ещё мгновение — и разговор превратится в прямое столкновение власти. Вартис, возможно, именно этого и добивался: заставить князя выглядеть не правителем, а мужчиной, защищающим женщину от обвинений.

Она сделала шаг вперёд.

— Хватит.

Кайран резко посмотрел на неё.

Но Марина смотрела не на него. На зал.

— Вы все можете спорить о законах сколько угодно. О родах, ветвях, старых правах, власти Совета. Но сегодня ночью в Доме первого огня останутся женщины и дети. Не символы. Не аргументы. Не чьи-то доказательства. Люди. Если Совет действительно заботится о крепости, пусть пришлёт доски, сторожей и тёплые одеяла. Если леди Мирена хочет помочь дому Вэллоров, пусть начнёт не с попытки забрать младенца, а с того, чтобы открыть кладовые своего белого экипажа для тех, кто пришёл к нам без вещей. А если господин Вартис хочет говорить о безопасности, пусть объяснит, почему безопасность у него всегда начинается с того, чтобы спрятать ребёнка.

Никто не хлопал. Никто не восклицал. Это был не тот зал и не те люди.

Но у стен кто-то выпрямился. Женщина из прачечной кивнула. Старый конюх пробормотал что-то себе под нос. Ролан опустил голову, словно каждое слово про ответственность снова возвращало его к Ярине.

Мирена увидела это.

Вартис тоже.

И от этого Марине стало холоднее, чем от открытой угрозы.

— Какая вдохновенная речь, — сказала Мирена. — Жаль, что красивые слова не отменяют опасности.

— Зато открывают дверь тем, кого ваша осторожность оставляет на снегу.

Лицо Мирены стало почти неподвижным.

Кайран закрыл папку.

— Круг завершён.

— Вы не можете завершить открытый круг без решения, — сказал Вартис.

— Решение есть. Наследник остаётся в Доме первого огня под моей защитой. Старые записи будут перенесены в мой личный кабинет. До полного изучения никто из Совета не приближается к ребёнку без моего разрешения.

— Это нарушение порядка.

— Нет, Вартис. Это его возвращение.

Когда они вышли из зала, Марина не сразу поняла, что дрожит. Не сильно, но достаточно, чтобы Кайран заметил.

— Вы устали, — сказал он.

— Удивительно. После публичного обвинения в заговоре я должна была расцвести.

— Они ударят снова.

— Знаю.

— И теперь осторожнее.

Марина остановилась в коридоре.

— Осторожнее? Князь, они уже обвиняют меня в том, что я держу ребёнка ради власти. Если я спрячусь, они скажут, что я виновата. Если выйду, скажут, что дерзкая. Если промолчу, скажут, что мне нечего ответить. Если отвечу, скажут, что околдовала вас словами. Женщине в моём положении невозможно быть достаточно осторожной. Поэтому я буду хотя бы честной.

Он смотрел на неё долго.

Потом снял со своего плеча плащ и, не спрашивая, накинул ей на плечи.

Марина хотела возразить, но он сказал раньше:

— Сейчас не милость. Не знак. Не попытка вернуть. Просто вы замёрзли, а нам ещё идти через двор.

Она могла бы снять плащ из упрямства.

Но сил на упрямство ради упрямства не осталось.

— Хорошо, — сказала она. — Но если кто-то начнёт шептаться, что я приняла княжескую заботу…

— Я лично отправлю его чинить крышу.

Марина неожиданно улыбнулась.

Очень коротко.

И Кайран увидел.

Эта улыбка повисла между ними странным, хрупким мостиком. Не прощением. Не обещанием. Но первым мигом, где рядом с ним ей не захотелось сразу поставить стену выше.

К вечеру Дом первого огня стал крепче.

Крыша над нижним залом больше не пропускала снег. Вторую комнату вычистили и застелили простыми тканями. Лесса помогала Тиле у входа, Ярина впервые вышла с сыном к очагу, Ролан молча носил дрова и каждый раз смотрел на жену так, будто заново учился видеть её. Нэра командовала запасами, как полководец, и даже управляющий перестал спорить, когда она требовала записывать не только потраченное, но и принесённое людьми добровольно.

Слухи действительно вышли.

Но не так, как хотел Вартис.

Кухонные девочки рассказывали, что наследник смеялся, а свет был тёплым. Прачки утверждали, что знак на его плече похож на пламя в ладонях. Старый конюх сообщил всем желающим, что никакой беды от ребёнка не видел, зато видел, как люди Совета бледнели от старых записей. И самое опасное для Вартиса — люди начали повторять не его слова, а Маринины: сначала ребёнок, потом знаки.

Ночью Марина всё-таки заставила себя лечь.

Не во флигеле. В маленькой комнате рядом с боковой, где спал наследник. Нэра настояла: если миледи упадёт от усталости, Дом первого огня станет сиротой раньше времени. Спорить с Нэрой оказалось сложнее, чем с Советом, поэтому Марина уступила.

За дверью дежурила Тила. В зале оставался Дарен. У заднего двора — Олс. В боковой комнате Грета спала в кресле рядом с колыбелью.

Марина лежала, не раздеваясь полностью, и смотрела в темноту.

Дом скрипел. Дышал. Где-то потрескивал очаг. В дальней комнате тихо шевельнулся чей-то ребёнок. За стеной прошёл стражник. Всё было почти спокойно.

И именно это её насторожило.

Она села.

Сначала не поняла почему. Просто сон отступил резко, будто кто-то коснулся её плеча. Потом уловила запах.

Не обычный дым от очага.

Другой.

Горький. Резкий. Чужой.

Марина вскочила с постели и распахнула дверь.

В коридоре уже стояла Тила, бледная, с младенцем-наследником на руках.

— Миледи, — прошептала она. — Я тоже почувствовала.

Из нижнего зала донёсся короткий треск.

Потом второй.

И вдруг под дверью кладовой, той самой, где днём нашли старые записи, тонкой рыжей линией проступил свет.

Не золотой.

Оранжевый.

Жадный.

Марина бросилась вперёд, но в этот миг внутри кладовой что-то глухо хлопнуло. Дверь вздрогнула, из щелей вырвался густой дым, и где-то за стеной закричала Нэра:

— Огонь! В доме огонь!

Младенец на руках у Тилы проснулся и заплакал.

А над входом, где было вырезано пламя в раскрытых ладонях, по старому дереву побежала первая настоящая искра.

Огонь не кричал.

Кричали люди.

Огонь сначала только шептал — тонко, жадно, почти ласково, пробираясь по старому дереву, по щелям, по сухим доскам, которые ещё утром казались спасением для крыши. Он трещал за дверью кладовой, будто кто-то ломал пальцами хрупкие ветки, и от этого звука у Марины холодело между лопатками сильнее, чем от дыма.

— Все встали! — сказала она.

Голос вышел не громким, но таким твёрдым, что Тила, уже прижимавшая к себе младенца-наследника, перестала пятиться.

— Миледи…

— Не к окну. К двери в задний двор. Держите ребёнка выше ткани. Лицо прикройте краем пелёнки, но не закрывайте полностью. Нэра!

— Здесь! — отозвалась та из нижнего зала, и в этом коротком ответе было столько хриплой тревоги, что Марина поняла: дым уже пошёл туда.

— Ярина и Лесса?

— Поднимаются!

— Дети?

— Со мной!

Марина выскочила в коридор.

Дым полз низко и тёмно, быстро густея возле кладовой. В щелях дверной рамы уже плясало оранжевое. Не тот тёплый золотой отблеск первого огня, от которого младенец смеялся на руках у Кайрана. Этот огонь был чужим. Жадным. Без памяти. Без жалости.