Где-то внизу заплакал ребёнок. Следом второй. Потом женский голос, сорвавшийся на испуг.

Паника стояла совсем рядом, у самого порога, готовая войти и сделать за огонь половину его работы.

Марина ударила ладонью по стене.

— Слушать меня! Все слушают только меня и Нэру! Не бежать толпой. Старшие берут младших. Узлы бросить. Вещи потом. Сначала люди!

Тила смотрела на неё огромными глазами.

— А записи? Дощечка? Там же…

— Не сейчас.

Слова дались трудно. Там были записи. Там была правда. Там лежали доказательства, за которые Вартис, возможно, и поджёг этот дом. Но за дверями спали женщины и дети. И если Марина позволит себе думать о бумагах, старых дощечках и родовых строках раньше живых, она станет такой же, как те, с кем боролась.

— Тила, — сказала она уже мягче, — твоя задача — наследник. Только он. Идёшь за Нэрой, не споришь, никому его не отдаёшь, кроме меня или Кайрана. Поняла?

Девушка кивнула.

— Поняла.

— Повтори.

— Не отдаю. Иду за Нэрой.

— Молодец. Грета!

Старуха появилась у двери боковой комнаты, кашляя, но с каким-то свёртком под мышкой. Лицо у неё было серым от дыма, а глаза — злыми.

— Я взяла то, что было у колыбели.

— Остальное бросить.

— Там старый список детей…

— Грета!

Смотрительница встретила её взгляд. В этом коротком молчании сошлись два понимания: Грета прожила жизнь среди записей и знала цену каждой скрытой строке. Марина прожила жизнь среди тех, кто дышал, плакал и цеплялся за руку, и знала цену каждой секунде.

Грета первой отвела глаза.

— Брошу.

— Идём.

Они двинулись вниз.

Нижний зал уже был в дыму. Не весь — очаговая сторона ещё держалась, у входа мелькали тени людей, но от кладовой по стене ползли рыжие языки, быстро находя старую сухость под новыми тканями. Нэра стояла у стола и буквально выталкивала людей к заднему выходу. Лесса держала своего ребёнка одной рукой, другой помогала Ярине, которая шла медленно, бледная, прижимая к груди новорождённого сына. Ролан пытался взять её под руку, но Ярина, даже в страхе, успела бросить на него такой взгляд, что он отступил на полшага и пошёл рядом, не навязывая помощь.

— Хорошо, — выдохнула Марина, увидев их. — Все к заднему двору.

— Там задвижка заклинила! — крикнул Дарен от двери.

Он дёргал старую створку плечом, но дерево не поддавалось. Снаружи уже слышались голоса стражи, кто-то бил в дверь с той стороны, но проход оставался закрытым. Словно дом, который только начал принимать людей, вдруг сам не хотел выпускать их в ночь.

Марина бросилась к Дарену.

— Сколько до главного выхода?

— Через зал. Но там дым гуще.

— Окна?

— Узкие. Детей можно передать, взрослых нет.

— Тогда дети первыми.

Она не дала себе времени на страх. Подтащила лавку к окну, сорвала тяжёлую ткань, закрывавшую щель от холода, и распахнула створку. В лицо ударил ледяной воздух. Снаружи сразу закричали:

— Сюда! Давайте сюда!

— Кто там? — крикнул Дарен.

— Олс!

— Принимай детей!

Первым передали ребёнка Лессы. Женщина не хотела отпускать его даже на миг, но Марина взяла её за запястье.

— Смотрите на меня. Сейчас он окажется снаружи, и вы выйдете следом. Один миг. Только один.

Лесса зажмурилась и отпустила.

Маленький свёрток исчез в окне, тут же раздался голос Олса:

— Принял!

Следом сын Ярины. Та не плакала. Просто смотрела так, будто вся её жизнь вытягивалась через это узкое окно вместе с крошечным тёплым телом. Когда снаружи крикнули, что ребёнок у них, она пошатнулась, и Ролан подхватил её за плечи. На этот раз она не оттолкнула.

— Наследника, — сказала Марина Тиле.

Тила побледнела.

— Миледи…

— Сейчас.

— А если там не Олс?

Дарен уже стоял у окна, высунувшись почти по пояс.

— Там Олс и двое моих. Я вижу.

Тила всё равно медлила. И Марина не могла злиться. Девушка, которая однажды уже вынесла младенца из башни, теперь должна была снова передать его в чужие руки — пусть и на несколько секунд.

Марина подошла и коснулась её плеча.

— Ты спасла его один раз. Сейчас спасёшь второй. Доверься не им. Доверься мне.

Тила зажмурилась и передала младенца.

В этот миг чёрная метка вспыхнула под тканью.

Не ярко. Только золотая искра пробежала по краю свёртка, коснулась пальцев Тилы и тут же погасла. Младенец заплакал — сердито, громко, совсем не так слабо, как в первую ночь. Этот крик оказался странно живым среди треска и дыма.

— Принял! — крикнул Олс.

Тила выдохнула так, будто до этого вовсе не дышала.

Потом началась суета взрослых.

Ярину и Лессу вывели через окно с помощью стражников, Нэра буквально вытолкнула упрямую свекровь Ярины, которая зачем-то пыталась забрать с собой узел с вещами. Ролан пролез следом, после него — Мира, кухонная девочка, плачущая беззвучно от страха. Грета сунула Марине свёрток с дощечкой.

— Возьмите.

— Выходите.

— Сначала вы.

— Не спорьте со мной в горящем доме!

— Я старше. Значит, умею спорить везде.

Марина почти рассмеялась бы, если бы не дым. Вместо этого она толкнула Грету к Дарену.

— Дарен, её следующей.

Стражник кивнул.

И именно тогда сверху раздался крик.

Не женский. Детский.

Марина замерла.

— Кто наверху?

Нэра, уже у окна, резко обернулась.

— Там никого не должно быть!

Крик повторился — тонкий, испуганный, срывающийся.

Мира вдруг вскрикнула:

— Это Лин! Мальчишка с кухни. Он днём помогал таскать доски. Он мог уснуть у лестницы на втором этаже!

Марина не помнила никакого Лина. Мальчишек, женщин, детей за последние сутки стало слишком много. Но там, наверху, был ребёнок. И этого было достаточно.

— Дарен!

— Я пойду, — сказал он сразу.

— Нет, дым уже на лестнице.

— Поэтому вы не пойдёте точно.

Он шагнул к лестнице, но в тот же миг часть горящей балки у кладовой обрушилась, рассыпав искры по полу. Пламя лизнуло ткань у стены, и зал стал вдвое жарче. Нэра закричала Марине, чтобы она отходила к окну. Олс снаружи требовал последних людей.

Детский крик сверху стал слабее.

Марина поняла страшное: если сейчас все начнут спорить, мальчик останется там.

— Дарен, прикрываете снизу, — сказала она. — Я знаю, где лестничный поворот. Он узкий, вы там застрянете дольше меня.

— Миледи, нет.

— Это не просьба.

Она уже рванулась к лестнице, но сильная рука перехватила её у самой первой ступени и развернула так резко, что она ударилась ладонью о чью-то грудь.

Кайран.

Она даже не услышала, когда он вошёл. Он стоял в дыму без плаща, с лицом, на котором не осталось ничего княжески-спокойного. Только страх. Настоящий, открытый, злой.

— Не смейте, — сказал он.

Марина попыталась вырваться.

— Там ребёнок!

— Я слышу.

— Тогда отпустите!

— Нет.

Это «нет» было не приказом мужа жене. Не властью князя. Это было отчаянное, почти сорванное мужское слово, в котором слишком ясно звучало: я только начал видеть тебя живой и не позволю огню забрать.

Марина ударила его ладонью в плечо.

— Кайран!

Он не ответил.

Потому что в следующий миг его уже не было.

Воздух в зале сжался, как перед грозой. Пламя у кладовой отшатнулось, вытянулось вверх, будто его потянуло невидимым ветром. Дарен, стоявший у окна, резко прикрыл лицо рукой. Нэра закричала что-то, но звук утонул в низком гуле, от которого задрожали стены.

Кайран изменился.

Не красиво, не плавно, не так, как это описывали бы в песнях. Это было страшно. Слишком много силы для человеческих стен. Тело вытянулось, тень разорвала дым, плечи распахнулись крыльями, серые глаза на миг стали золотыми, а серебряная вязь у виска разлилась по чешуе живым светом.

Через мгновение в зале уже не было мужчины.

Был дракон.

Огромный, тёмный, с узкой головой, мощной шеей и крыльями, которым не хватало места под низким потолком. Дом застонал под его весом. Но дракон не рушил всё вокруг бездумно. Он пригнулся, прикрывая крылом Марину и Дарена от вспыхнувшей волны жара, потом ударил плечом в горящую перегородку у лестницы.