Потом снова посмотрела на женщину.

— Можно, — сказала она. — Заходите. Здесь не спрашивают разрешения у чужих страхов. Здесь сначала дают согреться.

Женщина переступила порог так, будто входила не в дом, а в последнюю возможность остаться человеком.

Она не сразу решилась пройти дальше. Остановилась у самой двери, сжимая в одной руке узел, а другой продолжая держаться за живот, словно боялась, что у неё отнимут и его тоже. Снег таял на краю её платка, капли стекали по бледным щекам и терялись в складках грубой ткани. На вид она была совсем молодой, но страх уже успел состарить её взгляд.

Марина видела такие глаза.

Не здесь. Не в каменном драконьем княжестве, где судьбы решали Советы, а по стенам горели странные чаши с ровным золотым огнём. В своём прежнем мире она тоже видела женщин, которых привозили слишком поздно, слишком испуганными, слишком уверенными, что они всем мешают. Женщин, которые извинялись за то, что им страшно. За то, что им нужна помощь. За то, что они не выдержали чужих ожиданий.

И от этого узнавания внутри поднялась такая тихая ярость, что Марина даже говорить стала мягче.

— Как вас зовут? — спросила она.

Женщина моргнула, будто вопрос застал её врасплох. Видимо, за последние часы её называли как угодно: дурной приметой, бедой, позором, тяжестью на чужом пороге. Просто по имени — нет.

— Ярина, миледи.

— Ярина, заходите. Нэра, закройте дверь. Тила, принесите сухую ткань и что-нибудь тёплое на плечи. Грета, посмотрите, свободна ли боковая комната рядом с очагом.

— Там наследник, — тихо напомнила Тила.

Марина на мгновение прикрыла глаза. Конечно. Один тёплый угол. Один младенец, которого боялся Совет. Одна беременная женщина, которую выгнала семья. Один дом, открытый меньше суток назад, с полами, которые ещё помнили пыль многих лет.

Вот она, реальность любого красивого решения: ты объявляешь дом местом надежды, а потом выясняется, что надежда не приходит по очереди и не спрашивает, готовы ли у тебя простыни, люди, силы и право.

— Тогда дальнюю комнату, — сказала Марина. — Ту, где меньше сквозит.

Нэра нахмурилась.

— Там окно плохо закрывается.

— Значит, закроем его тканью. Быстро.

Кайран всё ещё стоял у входа.

Марина ощущала его присутствие спиной — тяжёлое, внимательное, напряжённое. Он не вмешивался, и уже одно это было странно. Ещё вчера этот мужчина мог одним словом отправить её в северный флигель, словно вещь, которую переставили из главной комнаты в кладовую. Сегодня он молчал на пороге дома, который она потребовала у него почти как вызов, и смотрел, как его опальная жена распоряжается людьми, пространством и чужим страхом увереннее, чем некоторые распоряжались целой крепостью.

Ярина вдруг пошатнулась.

Марина успела подхватить её за локоть. Дарен шагнул было вперёд, но остановился, когда Марина коротко качнула головой.

— Дышите ровно, — сказала она Ярине. — Смотрите на меня. Не на них, не на дверь, не на то, что вам наговорили. На меня.

Женщина уставилась на неё, цепляясь взглядом.

— Мне нельзя здесь быть, да? — прошептала она. — Если князь прикажет, меня выведут?

Марина не повернулась к Кайрану, хотя очень хотела посмотреть, как он встретит эти слова.

— Пока я стою у этой двери, вас не выведут.

— Но он князь…

— А я хозяйка этого дома.

Слова вылетели раньше, чем Марина успела взвесить их. Слишком громкие, слишком опасные для женщины, которую ещё не успели официально развести с мужем, но уже сочли лишней. Она почувствовала, как в зале сразу стало тише. Нэра застыла с тканью в руках. Тила перестала двигаться. Даже Грета, кажется, задержала дыхание.

Кайран ничего не сказал.

Только после короткой паузы Марина услышала его голос за спиной:

— Дарен, проследи, чтобы у ворот не толпились лишние. Никого не впускать без разрешения леди Элиары.

Леди Элиары.

Не «моего разрешения». Не «разрешения стражи». Её.

Марина позволила себе только один медленный вдох. Благодарить его она не стала. Не сейчас. Некоторые вещи мужчина должен делать не ради благодарности, а потому что наконец-то понял, как надо.

Ярину провели в дальнюю комнату. Она оказалась узкой, с низким потолком и окном, через щель которого упрямо лез холод. Нэра немедленно занялась им, прижимая к раме плотную ткань и ворча себе под нос, что в приличных домах окна не должны свистеть как горные духи. Тила принесла ещё одно покрывало и поставила возле стены свечу. Грета ушла проверить младенца с чёрной меткой, потому что Марина отказалась оставлять его без взрослого взгляда даже на несколько минут.

Комната быстро наполнилась делом.

Это было лучшее, что могло случиться с испуганными людьми. Там, где руки заняты, паника отступает хотя бы на шаг.

Ярина села на край приготовленного места, но тут же вцепилась пальцами в ткань.

— Они сказали, если ребёнок родится до рассвета, значит, сон был правдой, — прошептала она.

— Кто сказал?

— Свекровь. А муж молчал. Только отвернулся. Она велела вынести мои вещи. Сказала, что в их роду не держат женщин, которые приносят дурной знак.

Марина присела перед ней так, чтобы не нависать сверху.

— А что за знак?

Ярина стыдливо опустила глаза.

— Вчера над нашим домом три раза крикнула ночная птица. А утром на золе у очага будто крыло отпечаталось. Свекровь сказала, что это значит: ребёнок родится не таким, как надо.

На последней фразе голос у неё сорвался.

Марина почувствовала, как внутри всё сжалось от злости. Ночная птица. Зола. Крыло на пепле. Сколько нужно было взрослым людям, чтобы выгнать беременную женщину в снег? Оказалось, немного. Иногда достаточно сна, пятна, слуха, страха и человека рядом, который предпочёл промолчать.

— Послушайте меня, Ярина, — сказала Марина. — Ребёнок не обязан рождаться таким, как удобно вашей свекрови.

Женщина подняла на неё мокрые глаза.

— А если он правда с меткой?

Марина вспомнила младенца в соседней комнате. Чёрную вязь на крошечном плече. Тяжёлый голос Вартиса. Золотой отсвет на виске Кайрана.

— Тогда вы всё равно сначала увидите ребёнка, — ответила она. — Не слух, не примету, не чужой страх. Ребёнка.

Ярина заплакала.

Не громко. Просто слёзы наконец прорвались, и она закрыла лицо ладонями. Марина не стала её торопить. Нэра тоже не стала. Даже Тила, обычно пугливая, подошла ближе и неловко, но очень бережно положила рядом сухую ткань, как будто этим могла сказать: мы здесь.

За дверью послышался голос Дарена. Сдержанный, твёрдый. Ему кто-то отвечал резко и недовольно.

Марина поднялась.

— Нэра, побудьте с ней.

— Миледи, может, не стоит…

— Стоит. Если у ворот уже шумят, лучше узнать сразу.

Она вышла в зал и увидела у входа мужчину лет тридцати в овчинном полушубке. Лицо у него было красное от холода и злости, в руках он мял шапку. Рядом стоял Дарен, не давая ему пройти дальше. За спиной мужчины топталась пожилая женщина с жёстким лицом и узкими губами. По тому, как она смотрела на дом, Марина сразу поняла: свекровь.

Кайран стоял у очага, но теперь смотрел не на дом, а на пришедших.

— Я за женой, — сказал мужчина, заметив Марину. — Она не должна была сюда приходить.

— А куда она должна была идти после того, как вы выставили её за ворота? — спросила Марина.

Мужчина дёрнулся, словно его ударили не обвинением, а тем, что женщина вообще посмела говорить с ним таким тоном.

— Это семейное дело.

— Нет. Когда беременную женщину выгоняют ночью на холод, это перестаёт быть семейным делом и становится человеческим.

Пожилая женщина выступила вперёд.

— Миледи, вы не знаете наших обычаев. В нашем доме всегда уважали знаки. Если знак дурной, женщина должна переждать вдали, чтобы беда не вошла под крышу.

— Очень удобный обычай, — сказала Марина. — Беда, значит, не вошла под крышу. Зато женщина вышла в снег.