Я знаю, о ком идёт речь, и, действительно, я сам велел Энею поискать среди пленных кого-нибудь, кто был хоть как-то причастен к финансам бывшего сатрапа Карии. Дело в том, что в шатре Асандра было захвачено около десяти талантов золотом. Сумма, прямо скажем, немалая для сатрапа отдельной провинции, но зато эта находка сразу же объяснила, как мятежному сатрапу удалось нанять двадцать тысяч воинов за столь короткий срок.

У меня нет сомнений, что кто-то помог бедняге Асандру, и мне бы очень хотелось узнать «кто». Можно было бы дождаться того момента, когда моё войско войдёт в столицу Карии, Милясы. Там, в архивах канцелярии бывшего сатрапа, наверняка найдутся ответы, но, как говаривали в одном советском фильме, — куй железо, не отходя от кассы!

Касса была не в столице, а здесь, в военном лагере Асандра, значит, кто-то должен был эти деньги принять, хранить и отчитываться за них.

«Этот человек мог знать об их происхождении, — подумал я тогда, — и вряд ли этот бухгалтер сумел улизнуть из лагеря».

Народу в лагере Асандра захватили немало, и я не ожидал, что Эней отыщет нужного мне человека так быстро. Но раз грек кого-то привёл, значит, улов есть.

Откладываю письмо в сторону и взмахиваю рукой:

— Пусть заходит!

Арета исчезает за пологом, и через пару мгновений Эней втаскивает в шатёр тощего коротышку с трясущимися от страха руками.

— Вот! — Эней отпускает рваный хитон пленника, и тот мгновенно падает на колени.

Уткнувшись лбом в землю, он начинает с придыханием бормотать:

— Пусть будет славен великий царь! Пусть деяния его затмят дела всё, что свершили другие цари и народы! Пусть…!

— Хватит! — обрываю этот лепет на полуслове и поднимаю взгляд на Энея. — Кто это?

Тот со вздохом разводит руками:

— Младший писарь канцелярии. Это всё, кого удалось найти!

На мой вопросительный взгляд, мол, куда делся глава канцелярии или, на худой конец, старший писарь, грек поясняет:

— Мидийцы Борея брали шатёр с казной, а там охрана оказалась. В схватке мидийцы потеряли своего, ну и со злости порубили всех, кто в шатре был. — Он уже с улыбкой ткнул пальцем в коротышку. — А этот доходяга за сундуком спрятался. Его сразу не нашли, а потом остыли уже.

«Везунчик! — мой взгляд вернулся к распластавшемуся на земле человеку. — Прав был Солон, когда говорил, что, пока человек жив, нельзя сказать, счастливый он или нет. Вот этот коротышка, наверняка ведь, всю жизнь страдал из-за своего роста, терпел измывательства, обиды, а оказалось, малый рост — его самая большая удача. Ведь был бы подлиннее, не укрыл бы его сундук, и лежал бы он сейчас в яме, вместе с главой канцелярии и другими писарями».

На этой философской мысли останавливаюсь и обращаюсь к пленнику:

— Как зовут тебя, младший писарь?

Тот, видимо, ждал чего угодно, но только не интереса к имени, и вопрос загнал его в полный ступор. Застыв в согбенной позе, он продолжил молча таращиться на меня, и Энею пришлось привести его в чувство тычком ноги под ребра.

Взвизгнув от боли, тот пропищал:

— Тириам!

«Ну вот и познакомились!» — иронично усмехнувшись, задаю интересующий меня вопрос:

— Сундук с золотом, за которым ты прятался, — откуда?

Приподняв голову, писарь скосил вверх глаза:

— Дак это… привезли… — Он вновь надолго замолк, чем вызвал новую вспышку гнева у грека.

— Кто привез, недоумок?

— Так это, люди тетрарха Евридия принесли, а архиграмматевс (глава канцелярии) Перкам приказал мне пересчитать. — Задумавшись на пару мгновений, он добавил ещё: — Только это давненько уже было, когда войско ещё в Милясах стояло!

Какой-то там полусотник не мог владеть таким количеством золота, и я уже огорчённо начинаю думать, что с этого запуганного мелкого чиновника ничего больше не выжать.

На всякий случай всё же спрашиваю:

— А где Евридий взял этот сундук?

Подтверждая мои ожидания, младший писарь замотал головой:

— Не гневайся на слугу своего, великий царь, но я не знаю где…

Не дослушав, разочарованно отворачиваюсь, но тут слышу угрожающий голос Энея:

— Значит, говоришь, не знаешь, чьё это золото⁈

Явно различимая угроза в интонации грека заставляет писаря отчаянно вскрикнуть:

— Как не знаю! Не говорил я такого…!

Мгновенно развернувшись, упираюсь взглядом в задранное кверху бледное лицо:

— Как не говорил⁈ Только что же…

— Так великий царь про Евридия спрашивал… или про финикийцев?

Застывший на лице бедного писаря ужас, перемешанный с искренним недоумением, говорит мне, что я чутка оплошал.

«Допрос — есть умение правильно задавать вопросы!» — иронично укоряю себя и цепляюсь за последнюю фразу:

— Так что там про финикийцев?

Почувствовав смягчение моего тона, писарь обрадованно залопотал:

— Так я и говорю, финикийцы золото привезли.

— Что за финикийцы? Откуда знаешь? — Эней сразу же взялся трясти беднягу, и тот затараторил ещё быстрее:

— Так это, Магон, сын Альбукера, что глава торгового дома Гамилькара из Сидона.

Это становится уже занятно, но такая осведомлённость мелкого клерка мне подозрительна. Показываю Энею — подними его, — и тот, схватив бедолагу за шиворот, одним рывком ставит щуплого коротышку на ноги.

Теперь говорить с пленником стало намного удобнее, и мой вопросительно-прощупывающий взгляд пробежался по его лицу:

— Откуда ты, младший писарь, знаешь так много?

— Так я же переводчик! — засияв, выдаёт пленник. — Я же переводил господину Асандру слова финикийского посланника, когда тот передавал ему золото.

«Воистину, олимпийские боги сохранили этого коротышку не зря!» — ещё до конца не могу поверить в такой подарок, а писарь продолжает радостно лопотать:

— Я не только финикийский язык знаю, а ещё и арамейский, египетский, греческий. — Довольно перечислив, он посмотрел на меня и добавил: — За эти знания господин Асандр даровал мне свободу и определил в свою канцелярию.

Тут я не могу сдержать довольной улыбки и поворачиваюсь к Энею:

— Давай-ка, и мы не будем отказываться от столь полезного человека. Помой его, одень, и пусть запишет всё, что знает об этом золоте и финикийцах, а потом отправь его в распоряжение главы моей канцелярии.

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, начало августа 313 года до н. э

Гружёные мраморными блоками телеги медленно ползут вниз по извивающейся серпантином дороге. Завидев нас, погонщики прижимают свои повозки к скале, торопясь уступить дорогу царской свите. Впряжённые быки недовольно крутят рогатыми головами, и пропитанный пылью воздух наполняется мычанием животных и криками людей.

Софос идёт неспешной рысью, недовольно косясь на мычащих быков. Мимо одна за другой проплывают телеги с кусками ещё нешлифованного мрамора. Мой взгляд непроизвольно оценивает увиденное, хотя я только что был там, где этот мрамор добывают.

«Материал не самый долговечный, — мысленно вступаю в дискуссию с самим собой, — тысячи лет не простоит, зато красивый и лёгок в обработке. Гранит был бы куда надёжней, но с ним и возни во стократ больше, да и нет его тут, а вот мрамора хоть завались».

Да, Мармарис назван так не из-за лазурного моря, а из-за огромных запасов лучших сортов этого минерала в окружающих бухту горах. Это ещё один повод строить столицу именно здесь. За прошедшие два месяца я созвал сюда лучших мастеров со всей Малой Азии: архитекторов из Пергама и Смирны, каменщиков из Эфеса и Галикарнаса, резчиков по камню из Милета. Я хочу быстро заложить начало новому великому городу, и с помощниками у меня проблем нет. Что-что, а строить быстро греки умеют.

Сегодня я специально ездил на карьер, чтобы взглянуть на образцы мрамора и выбрать подходящий для фасада дворца. Сам город я строю внизу, в том месте, где река Дальян впадает в Средиземное море. В её устье уже заложены первые причалы и верфь, и начато строительство волнолома для внутреннего закрытого порта. Стройка поистине грандиозная, и её масштабы с первых же дней начали сказываться на моих финансах. Цены на рабов, на работу каменщиков, плотников, корабелов взлетели в два-три раза. Теперь я лучше понимаю, почему Рим находился в состоянии постоянной войны. Одно слово — рабы — даёт самый полный ответ на этот вопрос. Учитывая, сколько Рим строил, ему постоянно нужен был приток свежей рабской силы, а её давала только война и разбой.