Я знаю, что передо мной не простые жители Амисоса, а его бывшая элита. Знаю также, что две из трех женщин — это жены царя Ариарата.

«Наверное, вон те, что помоложе», — делаю про себя такое предположение, потому как никто не удосужился до сих пор это выяснить. Я приказал, чтобы семью царя и его ближайших сановников привели ко мне, вот и привели…

«Ты же не говорил их не трогать и не насиловать, — со злой иронией констатирую, что бедственное состояние этих людей на моей совести. — А с другой стороны, разве не должны власть имущие испытать на своей шкуре весь ужас того, к чему приводит их бездумная политика?»

Останавливаю взгляд на седом, дородном мужчине, что, не поднимая глаз, уткнулся лицом в землю.

— Ты, подойди! — маню его пальцем, и он ползет ко мне на коленях.

Раздраженно бросаю Арете:

— Подними его!

Та, не церемонясь, хватает бедолагу за волосы и рывком ставит на ноги. Теперь я вижу здоровенный желто-синий синяк под его правым глазом и кровоподтеки по всему телу. Видно, что мужику досталось изрядно.

Он не поднимает головы, боясь встретиться со мной взглядом, и я коротко бросаю:

— Назовись?

Пленник представляется Эйхором, первым советником царя Ариарата II, а я киваю в сторону его товарищей по несчастью:

— Назови остальных.

Тот бормочет плохо двигающимся языком, но я понимаю, что был прав насчет женщин. Молодые действительно жены царя, а та, что постарше, — супруга этого самого Эйхора. Из мужчин не все оказались высшего сословия, а лишь четверо. Пятого Эйхор определил как евнуха из царского гарема. Его, видать, прихватили для полноты счета.

«Ты же сказал девятерых, — усмехаюсь про себя. — Вот тебе и привели девятерых!»

Решив, что евнуху повезло, я усмехнулся.

«Может быть, он единственный со всего города Амисос, кто может сказать, что ему повезло. Не прими его бактрийцы за сановника, — то зарубили бы на месте, а так через какое-то время будет евнухом в другом гареме, вот и все!»

Обведя взглядом пленников, вновь возвращаюсь к Эйхору. Холодный блеск моих глаз заставляет его опустить взор, а я говорю им то, ради чего их привели ко мне и ради чего сгорел город Амисос.

— Я отпускаю вас, советник! — Встречаю еще не верящие своему счастью глаза Эйхора и впечатываю в них. — Идите в Гангру! Идите к своему царю и расскажите ему, что стало с его столицей. Расскажите ему и царю Дейотару, расскажите всем жителям Гангры, как в один день был уничтожен цветущий город! Поведайте им, как из черной тьмы вырвались безжалостные всадники, и ничто уже не смогло защитить город: ни крепкие ворота, ни высокие стены, ни храбрость его защитников. Потому что нет преград для воинов тьмы, они проходят сквозь стены и несут смерть моим врагам везде, где бы они ни прятались!

Говоря, я слежу за пленниками и вижу, что именно так они все и расскажут. Даже добавят ужаса и мистики от себя. Для этого я и включил в это печальное посольство трех женщин, дабы они украсили рассказ пережитыми эмоциями и привнесли толику искреннего ужаса. Я хочу, чтобы каждая кухарка, каждая торговка на рынке Гангры талдычила о страшных всадниках, что вырастают из черного тумана и пламени подземного мира. Всадники тьмы, против которых бессильно оружие смертных.

Даю советнику пару секунд переварить услышанное и добавляю:

— Скажи царю Дейотару, что у него еще есть шанс вымолить себе прощение и спасти свой народ от гибели.

Царство Пафлагония, город Гангра, начало декабря 314 года до н.э.

У южной границы поля выстроено мое войско. В центре — полноценная фаланга из восьми таксисов. На правом фланге — бактрийская гиппархия Клита и согдийская Тесея. За ними — катафракты Зенона. На левом — Полисфен, Борей и Андромен со своими гиппархиями. Вместо бронированной конницы у них в резерве — два десятка боевых слонов. Таксисы тяжелых гоплитов и аргираспидов позади фаланги прикрывают стыки между пехотой и конницей.

И пусть кавалерийские гиппархии в половинном составе, все равно сейчас у меня под рукой такая сила, которой нет равных в сегодняшнем мире. Я в этом не сомневаюсь, но на душе у меня все равно неспокойно. Я уже сделал все, что было в моих силах, чтобы царь Дейотар и другие здесь, в южном Причерноморье, осознали одну простую вещь — им не по зубам тягаться со мной, и лучше, склонив голову, принять мою власть, чем потерять все.

Сейчас от меня уже ничего не зависит, и остается только ждать, когда созревший плод сам упадет в руки. Сегодняшний день должен показать, насколько я был прав со своим броском в Каппадокию и уничтожением Амисоса, а как известно, ждать и догонять — самое трудное. Поэтому я немного нервничаю, но, несмотря на внутреннюю нервозность, внешне я излучаю полное спокойствие. Так что каждый, кто смотрит на меня в этот момент, будь то боец в моем войске или стрелок со стен Гангры, видит лишь абсолютно уверенного в себе царя, спокойно ждущего истечения срока ультиматума.

Три дня назад я вместе с конницей присоединился к войску Патрокла и Энея, а уже вчера мы подошли к городу Гангра. Как я и ожидал, цари Дейотар и Ариарат не решились принять вызов и выйти в поле. Они предпочли закрыться в городе и сесть в осаду.

Вчера я послал парламентёра к царю Дейотару с ультиматумом. Если до сегодняшнего полудня он выдаст мне Ариарата, откроет ворота и преклонит колени пред своим повелителем, Великим царём Гераклом, то ему и его народу будет даровано прощение. Ежели нет — огонь и смерть ждут его город и его страну.

Насчёт огня был чистейший блеф. Ни одной катапульты у меня сейчас нет. Все, что были сделаны в моих мастерских, ушли с войском Эвмена еще два месяца назад. Ручные снаряды, что я брал с собой, тоже по большей части потрачены при прорыве в ворота Амисоса. Сейчас у меня осталось их буквально несколько штук, и, понятное дело, с таким количеством город не зажечь. У меня нет даже лестниц, так что ни о каком штурме прямо сегодня не может идти и речи.

Если Дейотар не купится на мой блеф, то пройдет еще не один месяц, прежде чем мы возьмем этот город. Надо будет брать Гангру в плотное кольцо и ждать, когда прибудут новые катапульты и снаряды, хотя бы те, что уже успели сделать. За время ожидания — готовить штурмовые лестницы, засыпать городской ров да собирать продовольствие для почти тридцатитысячного войска.

Терять время на осаду и торчать несколько месяцев в этой жопе мира мне совсем не хочется. Я помню о проблемах на юге, о волнениях в городах Фригии и Лидии, о диадохах, что придержали посольства и потирают руки в надежде, что я застряну тут надолго.

«От того, удастся ли мне быстро сломить эту чертову Гангру, — мысленно рисую себе перспективу, — зависит и будущий расклад. Если я тут зависну, то Птолемей поддержит мятеж в Киликии, а Кассандр пошлет помощь Асандру в Карию, и у меня запылает все Средиземноморское побережье».

Добавляя мрачных красок в картину будущего, я пытаюсь примирить себя с возможной неудачей. Как говорится, надейся на лучшее, а готовься к худшему!

Сейчас я сижу в своем походном кресле прямо перед воротами города Гангра, примерно в трехстах шагах от городского рва. Позади стоят мои полководцы, ординарцы и охрана, а прямо за ними замерли длиннющие шеренги выстроенного войска.

Со стен города видят эту грозную силу, и это тоже часть психологического давления. Солнце неуклонно движется к зениту, но ворота до сих пор закрыты, и ничего не говорит о готовящейся сдаче города. На стенах видны многочисленные воины, а от мощных каменных башен веет знаменитым упрямством пафлагонцев.

Я уверен, что на деле за стенами города не все так спокойно и горожане по-настоящему в ужасе. Судьба Амисоса стоит у каждого из них перед глазами, а мои парламентеры постарались, чтобы условия моего ультиматума стали известны горожанам. Прежде чем передать послание царю, они громко зачитали его перед собравшейся на площади толпой.