Все эти годы дело всячески тормозилось как местными властителями, не желающими умаления своей власти, так и устойчивым менталитетом Азии, где все привыкли к тому, что суд — это прерогатива сатрапов, и относились с недоверием к любым новшествам.

Внедрение перемен пошло поживее лишь два года назад, после победы над Антигоном, когда под мой контроль попали греческие города Малой Азии. Там я смог найти куда большее количество грамотных людей и судебную систему, хотя бы отдаленно напоминающую ту, что я хочу укоренить в своем царстве. С занятием Фригии, Лидии и Карии я уже смог назначать на должность не просто лояльных мне чиновников, а выбирать более толковых и понимающих задачу, что я ставлю перед ними.

Сейчас в этом зале представлены лучшие кадры из тех, что я отобрал за последнее время. Не только прокурор и судьи, но и логограф (адвокат). Я хочу, чтобы этот процесс прошел безукоризненно и никто не мог упрекнуть меня в том, что здесь играют нечестно.

С интересом смотрю в зал, где по очереди дают показания мои воины, бравшие казну Асандра, писцы, что пересчитывали ее. Пока ничто не указывает, что найденное золото хоть как-то можно привязать к Магону, и логограф давит именно на это.

— Почему прокурор обвиняет моего подзащитного? Мало ли в Ойкумене других торговых домов! Любой из них мог дать Асандру золото! — взывает он к судьям и находит у них понимание.

Тут следует сказать, что я не оказывал ни малейшего давления на судей, адвоката и прокурора и даже, наоборот, требовал от них полной беспристрастности и тщательного соблюдения всех процедур. Почему? Да потому что я понимаю — любое заседание, а тем более такое крупное, как сегодняшнее, ложится в основу всей будущей судебной системы. С него в будущем будут брать пример, а еще я абсолютно уверен в успехе и хочу, чтобы все выглядело безупречно.

Далее свидетелями обвинения пошли мелкие чиновники Асандра, что слышали, будто золото их господину доставили финикийцы. Их показания логограф тут же разнес в пух и прах, отнеся все к косвенным уликам, не указывающим именно на Магона.

После этого банкир совсем воспрял духом и, наверное, впервые с того дня, как вступил на землю Гераклеи, поверил, что сможет выйти сухим из воды. Вот тогда прокурор и вызвал свидетелем переводчика Тириама, который не просто принимал золото и видел в лицо Магона, но и переводил его слова.

После его показаний зал угрожающе-возмущённо зашумел, а Магон отчаянно заозирался вокруг, понимая, что ставка на отрицание вины не сыграла и его голова уже почти лежит на плахе.

Судья призвал всех к молчанию и, сурово посмотрев на Магона, напомнил тому, что ложь под присягой — тяжкое преступление. Логограф тут же нагнулся к банкиру и что-то быстро-быстро зашептал ему на ухо.

У меня нет сомнений, в чём тот сейчас убеждает финикийца. Любой более-менее толковый адвокат в такой ситуации посоветует своему подзащитному признаться и попытаться свалить всю вину на заказчика сделки. Что, собственно, и происходит.

Буквально через минуту логограф запросил у судьи слова и объявил, что его подзащитный хочет сделать признание. Зал с интересом затих, а Магон вышел на шаг вперёд.

— Да простит меня Великий царь, ибо не со зла я сделал сие, а под давлением непреодолимой силы. На сей чудовищный проступок толкнул меня могущественный правитель Египта, Птолемей Сотер.

Он выдохнул, переводя дух, и в этот момент застывшую тишину в зале разорвал яростный крик:

— Врёшь, финикийский пёс! Как смеешь ты, ничтожество, возводить напраслину на моего отца!

Банкир тут же сложился в глубоком поклоне, а я перевожу осуждающий взгляд на Эйрену.

— Не подобает царице вести себя подобным образом, — шепчу ей на ухо, но она взрывается еще больше.

— Не подобает мне, дочери своего великого отца, выслушивать оскорбления в его адрес! — Она вскочила с трона и ожгла меня яростным взглядом. — Не подобает тебе, муж мой, позволять оскорблять жену свою, да еще в присутствии стольких людей!

«Не казни, а прощения заслуживают они, ибо не ведают, что творят!» — с ироничным настроем бормочу про себя, а вслух же бросаю Эйрене негромко, но предельно жестко:

— Сядь немедленно и не позорься! Иначе прикажу вывести из зала.

Вместо ответа в меня летит еще одна молния из яростных карих глаз, и, нагнувшись, Эйрена шипит мне в самое ухо:

— Не беспокойся, Великий царь! Я сама уйду!

Гордо вскинув голову и ни на кого не глядя, она бросилась к заднему выходу, ведущему к внутренним переходам.

На мгновение задерживаю взгляд на ее удаляющейся фигуре, а затем вновь поворачиваюсь к залу.

— Итак, Магон, сын Альбукера, что ты хотел поведать нам об участии в этом деле сатрапа Птолемея?

Тот начинает сбивчиво рассказывать о филиале банка в Александрии, которым руководит его брат Хирам. От него он и получил письмо, в котором брат рассказывал о своем визите во дворец Птолемея. Там ему недвусмысленно дали понять, что если торговый дом Гамилькара хочет продолжать свою деятельность в Египте, то он должен оказать Птолемею одну маленькую услугу — передать двенадцать талантов золота Асандру.

Не дожидаясь вопроса прокурора, спрашиваю сам:

— И что, ты передал сатрапу Карии свое золото?

— Да! — сознается банкир, но тут же поправляется. — Но взамен Птолемей положил такое же количество золота в банк Гамилькара в Александрии.

Я удовлетворённо киваю, а логограф тут же пытается выжать из ситуации максимум.

— Была ли у тебя, Магон, или у твоего брата возможность отказаться? — выкрикивает он вопрос, и бледный, как смерть, банкир отчаянно машет головой.

— Нееет! Птолемей грозился в случае отказа казнить моего брата!

Публика гневно зашумела в ответ, но дальнейшее мне уже неинтересно. Какой бы приговор ни вынес суд, финикийскому банкиру я всё равно помилую его своим царским указом. Подрывать финансовую систему Финикии в мои планы не входило, она еще пригодится мне для борьбы с Римом.

На сегодня всё, что хотел, я уже получил. Имя Птолемея произнесено, его участие в заговоре против меня установлено, так что теперь, в любое время, я могу использовать решение суда как казус белли. Единственное, что портит мне настроение, — это поведение Эйрены.

«У этой идиотки хватило ума устроить скандал прилюдно, — со злым раздражением вспоминаю выходку жены, — и теперь, хочу я того или нет, мне придется на неё как-то реагировать».

Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, начало октября 313 года до н. э

Судебное заседание только что закончилось. Судьи признали Магона виновным со смягчающими обстоятельствами, но поскольку злоумышление против царя — преступление особой тяжести, то никакие обстоятельства банкиру не помогли. Его приговорили к смертной казни, а банк — к штрафу в пятьдесят талантов золотом.

Наказание суровое, но, как я уже говорил, претворять его в жизнь я не собираюсь.

«Пусть меня хорошенько попросят, — усмехаясь, падаю в кресло и вытягиваю ноги, — не зря же банкир целую команду поддержки с собой притащил».

Едва мне удается расслабиться, как в проеме шатра вновь появляется неугомонная Арета.

— Мой царь, царица-мать желает тебя видеть!

«Господи! Ну, за что⁈» — недовольно бурчу про себя, но все же поднимаюсь с кресла и одеваю на лицо радушную улыбку.

Ответить Арете не успеваю, потому как Барсина уже заходит, не дожидаясь разрешения.

«Сослать ее обратно в Пергам, что ли!» — мысленно позволяю себе позлословить, но вслух изливаю лишь сыновью любовь.

— Рад тебя видеть в добром здравии, мама!

Барсина же, не стесняя себя манерами, начинает сходу.

— Порадовал ты меня, сынок! — Она растянула губы в довольной улыбке. — Ох, порадовал! Как ты этого финикийского индюка уделал…! Любо-дорого! Ни на миг не пожалела, что пришла.

Она степенно прошествовала к креслам и по-хозяйски расположилась в одном из них. Затем ее взгляд задержался на все еще стоящей в проеме Арете.