Асандра сбили с седла и повязали бактрийцы Клита, за что получили от меня десять мин серебра. Гиппарх его гетайров — на моем счету, а вот двух хилиархов наёмников Деметрия повязали персидские всадники Андромена. Как оказались в плену остальные — не знаю, но это и не важно, потому что все равно всех их ждёт казнь.

В других условиях, проиграй они битву, скажем, Антигону или какому-нибудь другому диадоху, они, также как и другие рядовые воины, перешли бы в войско победителя. За исключением самого Асандра, конечно. Ему, как говорится, в любом случае вышка светила, а вот другим не повезло только в сегодняшнем случае. Они осмысленно сражались против своего законного царя и должны понести заслуженную кару.

Кто-то может сказать, что не только эти восемь человек сражались против царя. Те десять тысяч фалангитов, что ещё орут о готовности служить, их синтагматархи и таксиархи тоже сражались. Согласен, и эти, и другие пленные бились против меня, но казнить всех я не могу и не хочу! Простить всех скопом тоже неправильно, кто-то должен ответить по всей строгости. Чтобы другим неповадно было, ну и для убедительного примера стоящему за моей спиной войску. Скажете, несправедливо, и я соглашусь! О справедливости речи не идёт, я же говорю — не повезло.

Гул голосов постепенно затихает, и фалангиты с любопытством смотрят на своих бывших командиров. Я же вновь повышаю голос:

— Служить мне нелегко! Я щедр к верным слугам своим и беспощаден к изменникам. Готовы ли вы жизнью своей поклясться мне в верности? Готовы ли служить мне, не щадя живота своего?

— Даааа!

— Готооовы!

Даю шуму подстихнуть и показываю рукой на Асандра:

— Тогда смотрите и запоминайте! Так будет с каждым из вас, кто изменит своему царю, кто струсит и сбежит с поля боя!

Взмахом руки даю знак Энею — начинай, — и тот отдает команду. Два крепких воина из моих телохранителей тут же хватают Асандра и укладывают на плаху. Взмах топора, хруст позвонков в застывшей тишине, и голова бывшего сатрапа Карии покатилась в песок.

Все произошло стремительно и до отвращения буднично, словно эта казнь была слепком со всего нынешнего века, в котором жизнь любого человека висит на тонкой, неверной ниточке коварной судьбы.

«Вчера ты сатрап и повелитель чужих жизней, — мрачно хмыкаю про себя, — а сегодня — безголовый, хладный труп».

Штатный войсковой палач вскинул холодно-безучастный взгляд на телохранителей, мол, я не прохлаждаться сюда пришёл, и те тут же взялись за следующего. Это гиппарх карийских всадников, и по его вылезшим из орбит глазам видно, что всё происходящее видится ему кошмарным сном.

Повиснув в руках стражников, он упёрся ногами в землю и отчаянно завопил:

— Смилуйся, великий царь! Смилуйся над слугой своим!

Этот крик повис над заваленным трупами полем как что-то неуместное — почему всех этих людей никто не жалел, а тебя стоит?

Сидя в седле, я демонстрирую ледяную невозмутимость и равнодушие к мольбам, а карийского гиппарха уже уложили на плаху. Вновь молнией сверкнуло лезвие топора, и ещё одна голова упала на землю.

В полной тишине строй фаланги встречает каждую отрубленную голову, и я очень надеюсь, что вся эта зашкаливающая жестокость происходит не зря, что каждый из стоящих в этом строю воинов запомнит этот день, как и то, что у него теперь только один царь и служить он может только ему.

Потом, когда из этих воинов сформируют новые синтагмы и таксисы, они дадут другую присягу — со всеми клятвами и обязательствами перед ликом богов, всё как положено. Но это будет потом, а сейчас «инициация новых адептов» происходит вот так вот, быстро и кроваво, как и только что закончившаяся битва.

Едва топор палача взлетел последний раз, как я передаю дальнейшие дела Энею и Патроклу, а сам правлю Аттилу к своему шатру. Тот устало шагает по полю, заваленному мёртвыми телами, и я на автомате отмечаю, что похоронные команды уже начали сбор трупов и поиск раненых.

Здесь же, прямо на поле боя, уже поставили несколько палаток походного госпиталя, и пятеро нанятых мною врачей с двумя десятками обученных рабов занялись в первую очередь тяжелоранеными.

Почему так мало врачей, всего пятеро? Ответ прост — откуда ж им взяться больше-то! И тех, что есть, я собирал ещё с Пергама. Оттуда я увез одного, двух нанял в Сузиане, ещё по одному — в Келенах и Сардах. В столичных городах можно было нанять и побольше, но хотелось бы, чтобы нанятые врачи хоть немного понимали, что делают, а не назначали всем подряд кровопускание. Жалованье врачу я положил весьма щедрое: две драхмы в день в мирное время и пять в военное, так что соискателей хватает. В тех же Сардах пришли пятеро, а в Келенах аж девять человек. Я лично беседовал с каждым кандидатом и, как я уже сказал, взял только двоих, по одному врачу в каждом городе. От «высокопрофессиональных» знаний остальных больным вообще лучше было бы держаться подальше. А ведь я, понимая, в каком времени живу, не требовал от них невозможного; мне было важно лишь принципиальное понимание самих основ лечения.

Сознаюсь, даже те пятеро, что у меня есть сейчас, не бог весть какие доктора, но они хотя бы понимают, что рану надо промыть, очистить от запекшейся крови и гноя, а потом зашить. Могут вправить вывих, зафиксировать перелом, аккуратно надрезать плоть и вытащить застрявшую в теле стрелу, а это уже немало по нынешним временам. Моё новшество во врачебном деле — это предварительная стерилизация хирургического инструмента, шовного материала и бинтов. Ну и, конечно же, обязательное и тщательное мытьё рук перед операцией.

Зачем это надо делать, я не объяснял, а просто потребовал в категоричном порядке. Поскольку это требование было ещё к первому хирургу из Пергама, то он и привил его остальным. Так что имя врача Хириама из Пергама наверняка войдёт в историю будущей медицины.

Яркое солнце пробивается сквозь плотную ткань шатра, а от поднятого полога веет дневным жаром. Битва закончилась только вчера, и за стенками шатра всё ещё идут приготовления к похоронам павших. Скоро в этом месте вырастет ещё один курган, и ещё одна стела увековечит имена погибших. Похороны я назначил на завтрашнее утро, а сейчас моё внимание приковано к лежащему на столе свитку. Это очередное послание Эвмена; он регулярно информирует меня о событиях в Восточной армии. Плохо только то, что я узнаю о них с большим опозданием.

Вот и сейчас я смотрю на дату, выведенную рукой Эвмена, — пятый день месяца анестериона третьего года со дня сто шестнадцатой Олимпиады (5 марта 313 года до н.э.). Это значит, письмо шло ко мне два с половиной месяца, и это при том что на всём пути следования Восточной армии я приказал Эвмену оборудовать станции по смене лошадей. С этим уж ничего не поделаешь: расстояния огромны, а даже лучшие гонцы в среднем делают не больше десяти парасангов (60 км) в день.

Тяжело вздохнув, быстро просматриваю письмо, в котором Эвмен извещает меня, что передовые части его армии уже вышли к Артакане, а сам он с основными силами намеревается быть там к середине июня.

Мой взгляд внимательно просматривает каллиграфически выведенные строки: «По слухам, что доходят до меня, извещаю тебя, мой царь, что Гандара и большая часть сатрапий Паропамисадес и Арахосия уже заняты войсками Чандрагупты. Сибиртий, посланный в Арахосию набирать войско, погиб в схватке с отрядами маурья. В северных сатрапиях пока ничего о маурья не слышно. Фратаферн сообщает, что набор в Парфии и Мидии идет успешно, и обещает к июлю привести в Артакану не менее десяти тысяч воинов. От Филиппа из Бактрианы тоже было недавно известие. Жалуется на саботаж набора местными владетелями, но все же клянется, что к июлю будет в Артакане с пятью тысячами всадников».

Топот шагов снаружи отвлекает меня, и, отложив письмо, поднимаю взгляд на вошедшую Арету.

«Что там такое?» — говорит мой взгляд, и Арета поясняет:

— Мой царь, Эней привел пленного и говорит, что по твоему приказу.