– Не пущу! У меня муж есть! Али забыл ты, Степан Лукич?

– Муж! Где он, твой муж? Когда он возле тебя был, то я и не смел открыться! Нет мужа твово! Сгинул Тимофей! Известно, кандальный век короток!

– Никто его не видал в кандалах! Вертается Тимоша! Уйди ты, Степан Лукич! Мужа я жду!

– Вот заладила! Мужа она ждёт! Смотри, Ефросинья! Я не сказывал жандармам, что ты знашь, где твой муж ховался! А как скажу, так и тебя в кандалы оденуть!

– Вот ты как запел! Да хоть что говори! Пущай жандармы придуть и срестують меня! Сказываю тебе, Тимошу жду!

– Ох! Не зли ты меня, Фрося!

– Ишь, что удумал! Казачка я аль нет! Спугать решил! Уходи! Не приходи ко мне боле никогда!

– Ну, Ефросинья, последний раз я под дверьми стою! Пожалеешь ишо! Хочь о сынке подумай! Тебя срестують, что с им будеть?

Плюнув на дверь, Степан резко развернулся и побрел к своему дому. Молодая женщина, тяжело вздохнув, подошла к окну. Увидев, что атаман уходит, она открыла его.

– Ах, как вольно дышится! С Дону тянеть! Тимоша мой, Тимоша! Где же ты? Некому меня защитити.

Она продолжала стоять возле открытого окна. Её чёрные глаза наполнились слезами. Расплетая длинную косу, Ефросинья будто застыла. Лицо оставалось неподвижным, глаза, не моргая, смотрели в пустоту ночи. Наконец женщина очнулась. Прикрыв оконце, она подошла к детской кроватке.

– Где же наш батька, сынок? Сколь ждать его?

Поправив у спящего ребёнка опустившееся одеяльце, Ефросинья легла в постель. Тотчас ночные думы овладели ею. Вспомнились годы, прожитые с мужем. Казалось, что счастью не будет конца! Всё у них ладилось! Бедно жили, но не нищенствовали! Оба рано осиротели. От умерших от неизвестной болезни родителей Фросе достался небольшой домишко, где и жили молодые супруги. Крутились как могли! Но после того, как в поместье, где работал зиму Тимофей, отказались платить, казак поджёг усадьбу! Собрала Фрося мужу узелок с пропитанием, он сказал: «Жди!» Вот и всё! Уж год миновал! Никакой весточки! Может, и впрямь в живых нет! Уж занялась утренняя зорька, а молодая женщина так и не сомкнула глаза.

Подойдя к своему дому, атаман Войнов, изрядно захмелевший, резко повернул на тропу, ведущую к жилью есаула Панкратьева, исполнявшего поручения царского сыска.

– Ах ты, чертовка! Посмеяться решила надо мной! Вот я тебя проучу! Каторжанное отродье! – ворчал разозлённый Войнов на непокорную казачку.

На дворе стояла ночь, но атамана это не остановило. Уж очень его разъярила эта бабёнка! Подойдя к дому, Степан Лукич громко постучал в тёмное окошко.

– Кто там? Кого нелёгкая ещё принесла? – заворчал за дверью мужской голос.

– Василий Силантиевич! Это атаман Войнов тебя беспокоить! – отозвался тот.

– Атаман? Почто ночью? Неужто дня не мог дождаться? – продолжал ворчать есаул, гремя замком запертой двери.

– Срочное дело у меня до вас, Василий Силантиевич!

– Что за дело такое срочное?

Входная дверь в дом с лязгом открылась. На пороге в одном исподнем белье с лампой в руке стоял есаул.

– Простите, Христа ради! Терпежу нет боле! Хочу вам про Ефросинью Лушникову сказать! Про Ефросинью, что жёнка беглого Тимошки Лушникова!

– Что же ты хочешь об ней доложить? Сказывай! – зевая, с нескрываемым раздражением ответил Панкратьев.

– А то и скажу, что знает эта бабёнка, где хоронится ейный мужик, Тимошка, значить!

– Почто раньше не сказывал?

– Не сказывал! Токмо сейчас в энто уверовал! Знает, проклятая баба, где разбойник отсиживается! Вы её тряхните как надобно!

– А что, атаман Войнов, может, ты просто свести счёт хочешь с непокорной казачкой? Весь хутор знает о твоей к ней расположенности?

– Никак нет, я прознал об этом только давеча!

– Хорошо, утром подходи к дому Ефросиньи Лушниковой!

– Вот! Вот! Правильно! Надобно эту бабу за муженька потрясти хорошенько!

– Иди! Иди! Всё завтра утром!

Есаул закрыл дверь. Войнов не помнил, как пришёл домой и свалился в кровать, мертвецки уснув.

– Проснись! Проснись! Степан! – очнулся Степан Лукич от крика жены.

– Что орёшь? Дура! Не видишь, что сплю? – поворачиваясь на другой бок, ответил атаман.

– Вставай! Говорю! Ефросинью Лушникову срестовывають! Ты напакостил? Чёрт окаянный!

– Кого? Ефросинью? – выпучив глаза от неожиданности и испугу, вскакивая с постели, крикнул Войнов.

Быстро одевшись, он побежал к дому Лушниковых. Нехорошее предчувствие заполнило его душу. Он вспомнил свой пьяный ночной поход к есаулу Панкратьеву. Нервная дрожь охватила всё его тело. Он побежал. Возле дома Ефросиньи уже собрался народ. Бабы, уткнувшись в головные платки, молчали. Казаки гудели.

– Когда это было видано, что бабу срестовывають? – раздалось в толпе.

– Не ответчица она за ейного мужа!

– Дитё куда?

– С мальцом что будет?

Возле дома стояла Ефросинья со скрученными верёвкой руками, к ней жался испуганный малец. Степана как жаром обдало! Он растерялся! Фрося увидела его. Они пересеклись взглядом.

– Фросинька! Прости ты меня за ради Христа! С пьяных глаз сболтнул что-то есаулу! – бросился он к женщине.

– Пошла! Пошла! – подталкивая женщину оружием, крикнул Панкратьев.

Ефросинья, окружённая служивыми, со связанными руками, пошла к стоявшей неподалёку телеге.

– Господин есаул! Господин есаул! Что вы делаете? Я вчерась с пьяну наврал вам! Пущайте Ефросиньюшку! Богом вас молю!

Собравшаяся толпа молчала. Все с удивлением смотрели на атамана Войнова.

– Разберёмся! Разберёмся! – продолжая подталкивать арестованную, ответил Панкратьев.

И тут Ефросинья резко повернулась в сторону Степана Лукича.

– Степан Лукич! Петеньку, сыночка моего, не брось! Нет у него ни батьки, ни матки! Боле ни о чём тебя не прошу! И прощай!

– Ефросиньюшка! За сыночка своего не беспокойся! Как своего взращу!

По щекам Степана Лукича текли слёзы.

– Атаман! Ты что нюни тут распустил! Народ на тебя смотрит!

– А ты, Василий Силантиевич, человек пришлый, обычаев наших не знашь! Так и молчи! Люди-то, они всё видять, знають и понимають! Подлость я свершил! Каюсь! А как искупить сей грех? Кто мне скажеть? Отпустил бы ты на милость Ефросинью! Гутарю тебе, что соврал я давечась об ней! Пьян был да зол! Ефросиньюшка, – вновь обратился он к Фросе, – и дом твой постерегу! Не волнуйся за хозяйство!

Войнов подошёл к телеге, возле которой стоял плачущий мальчик лет трёх, не отпускавший юбку матери. Он взял его за ручку, продолжая стоять возле арестованной.

– Фросинька, прости ты меня, подлеца! Век за тебя молиться буду!

Телега тронулась. Народ стал расходиться, искоса поглядывая на стоящего посреди дороги атамана.

Степан Лукич сдержал слово. Петя рос в семье за родного сына. Часто Войнов приходил к дому Ефросиньи, которая пропала, как в воду канула.

– Матвей Афанасьевич! Ты мне обещался рассказать о том, куда путь держите? Помнишь? – отгоняя мрачные мысли, навалившиеся на казака, разместившись возле ночного костра, обратился Тимофей к сидевшему рядом Матвею.

– Что ж, пожалуй, можно и рассказать! – невесело ответил тот.

Тимофей Акинфиевич придвинулся ближе к собеседнику. Люди, уставшие от трудного пути, спали. Костёр, поддерживаемый караульщиками, потрескивал, отбрасывая искры при очередном подкидывании еловых веток. Возле огня не чувствовался тягун, спускавшийся с гор пронизывающими сквозняками. Ветер стих. На ночном небе показались звёзды. Хвойные великаны застыли в неподвижном молчании. Небольшая долина, давшая людям пристанище, уснула.

– Гляди-ко, Тимофей, звёзды на небушке показались! К морозам! Прояснивает! Зима на задворках! Завтрева похолодает!

– Пора! Я второй год в здешних местах. Зима придёт за одну ночь! Сразу крепкими морозами! А потом… Снег повалить. И мы здесь, в этой долинке, окажемся, словно на острове. Ни проехать сюды будет и ни добраться! Можно считать, что надёжно мы укрылися от всех чужих и нежелательных людишек. Матвей, не доверяешь мне будто? – с тревогой в голосе обратился казак к Матвею Афанасьевичу.