– А ты что думаешь, Матвей Афанасьевич?

– Как не труден путь, но, православные, думаю, что прав Тимофей Акинфиевич! Царёва милость известна! Не от неё ли мы покинули родную сторону? Инородцы будут нам безопаснее!

– Что ж, Матвей, мы твоему слову верим! Не зря столь времени за тобой идём! Иноверцы так иноверцы!

– Тогда, общинники, правим подводы за моей, что первой по каменистой тропе пойдёт!

Обоз тронулся. Зима стояла совсем рядом. Ели, сосны, лиственницы, ещё в багровой листве осинники и земля покрылись за ночь седым инеем. Подстывшая в небольших канавках вода потрескивала под колёсами гружёных телег тонким ломающимся ледком. Травы, тронутые заморозком, полегли. На небе заходили тучи, которые сулились уже не дождём, а снегом. Укутавшись в овчинные одежды, люди, не отдохнувшие от нелёгкой дороги, вновь были готовы преодолевать новые препятствия и трудности. Путь в гористой, продуваемой северными ветрами местности был нелёгок. Порой приходилось толкать телеги, самим впрягаться и тянуть на себя гружёные подводы. Никто не роптал.

Акинфий Никитич Демидов, царский любимец, властитель Большого Камня, крупный уральский заводчик, старел. Думалось, что ему вовсе не будет износа, ан нет. Старость, проклятая и безжалостная, подкралась, схватила своими дряхлыми руками и не отпускала.

– Тяжко мне! Тяжко! Что ж за немощь такая! Нет! Не возьмёшь! И не таких видывали! – прислушиваясь к ноющему телу, разлому в пояснице, вставая с перины, ворчал Акинфий сын Демидов.

Несмотря на навалившиеся годы, Акинфий Никитич являл собой сухопарого телосложением человека, наделённого недюжинной силой и крепостью здоровья. Поседевшие, аккуратно подстриженные волосы не старили его лик. Нос с горбинкой и стальные, сверкающие глаза говорили о большой внутренней силе этого человека. В отличие от своего родителя, внешность Акинфия обрела барский вид: ухоженное лицо дополняли модные, завитые букли пышного парика, который заводчик надевал в нужные часы деловых встреч и визитов к императрице, с которой встречался довольно часто. Никто и не подумал бы, что внутри него поселилась болезнь, которая подтачивает сильное тело. Каждый день, не нарушая сложившегося десятилетиями уклада заводчика, когда ещё не занимается заря, Демидов начинал свой длинный день.

– Микешка, сюртук давай! – крикнул он в пустую опочивальню, зная, что его верный слуга, такой же старый, как и он, ждёт его за дверью и давно приготовил необходимую одёжу.

– Здеся я, здеся, хозяин! Вот серый сюртук, тёплый по нонешней погоде, и телогреечка, сапожки, до блеску натёртые ваксой! Одевайтеся, Акинфий Никитич!

– Что, зябко на улице-то?

– Да, инеем земельку взяло! Ужо предзимье пришло! Потеплее одеться надобно! – подавая платье, ответствовал Микентий, служивший своему хозяину без малого тридцать лет, зная все его нравы и суровость характера.

– Ты что ж, во дворе бывал?

– А как же? Господин хороший! Одёжа должна быть по погоде, а то, не ровен час, и лихоманку подхватить можно! Не приведи господи! И дай вам бог здравия!

– Давай одёжу! Что, с Алтая была депеша? – обратился Демидов к слуге, который всегда знал все домашние дела и события, о которых докладывался хозяину с раннего утра.

– И депеша прибыла с посыльными с алтайского прииска, и слиток невиданный привезли, в кабинете, как велено, вас ожидають.

Акинфий Никитич, свершив утреннее умывание, облачившись в приготовленные Микентием одежды, не спеша направился в рабочий кабинет.

– А откушать изволите, Акинфий Никитич?

– Опосля! Сначала дело!

Знавал своё дело Акинфий до самых мелочей. Самым его ругательным словцом было слово «тунеядец», которым он клеймил бездельников и пьяниц, напрочь лишая их возможности работать на заводах и приисках.

Семнадцать заводов на Каменном поясе Урала плавили железо и медь. Недавно открытая домна стала крупнейшей в мире. Много слёз и страданий стоило народу состояние Демидовых. На заводах, бывало, и вспыхивали волнения, жестоко подавляемые с помощью штыков. Не брезговали уральские заводчики любыми рабочими руками, которых в силу крепости не хватало. Беглый люд не выдавался царёвым служивым, однако и милости от хозяев им не выпадало. Были среди них беглые крестьяне, бунтовщики, бежавшие от смертной казни, казаки с Дона, сеявшие смуту среди казачества со времён Степана Разина, окончательно не выкорчеванную царём-батюшкой. Весь этот беглый люд находился на положении невольников. Особо опасных не выпускали из шахт. Так и влачили они своё существование в земле и в камне, порой, будучи прикованными к холодной каменной стене. Короток век был сих страдальцев. Однако число их не уменьшалось. Дармовая рабочая сила всегда была нужна. Привечали Демидовы и старообрядцев, бежавших от властей. На церковные догмы им наплевать, а все староверы славились добросовестными работниками. Губить себя водкой им не позволяла крепкая вера. Поселения старообрядцев были разбросаны по всему Уралу. Некоторым из вероотступников удавалось выйти в мастеровые и даже в управляющие.

К уральским заводам прибавились ещё и алтайские.

– Надобно царице-матушке Елизавете Петровне подношение с новых сибирских заводов сделать. Вовремя слиток серебряный подоспел! Вот переполоху будет! Никто не видывал ещё такого богатства! А у Акинфия уж вот оно – чистейшее серебро в царёву казну! Кому тягаться со мною! С Акинфием Никитичем Демидовым! Пущай покуда полежит слиток до нужного времечка.

К полудню обоз вышел к небольшой горной речке. У самой воды, промеж валунов, возвышалось непонятное сооружение. Это даже нельзя было таковым назвать, так как трудно было поверить, что увиденное являло собой плод человеческого труда. Высокая застывшая каменная фигура возвышалась над ручьём. Словно огромный великан, подойдя к ручью напиться, вдруг застыл в камне по воле неведомой силы.

– Глянь-ка, Тимофей! Что думаешь? Не примета ли это присутствия вогулов, не знак ли нам на продолжение пути к иноверцам?

– Да! Да! Сказывали мне, что должны встречаться на пути такие каменные великаны! Вроде как это дозорные, которые охраняют жилища вогулов от пришлых. Правильно идём!

Догадка быстро разнеслась по подводам. Обозники приободрились, надеясь достигнуть желанного пристанища. Действительно, за ближайшей скалой, в небольшой долине стоял громоздкий дом. Это была деревянная прямоугольная, выложенная из брёвен хижина. Крыша дома тоже была выложена из брёвен и покрыта сверху берестой. Увидев человеческое обиталище, обоз остановился.

– Стойте, пока знак не подам. Пойду посмотрю на обитель, – спустившись с подводы, не снимая тулупа, сказал Матвей.

– Матвей Афанасьевич, возьми ружьишко! Кто ж знает, что за человек этот вогул?

– Нет, ружья не возьму! Пусть видят, что мы с миром пришли!

Матвей приблизился к жилищу. Возле дома был сооружён небольшой загон, в котором мирно стояли и жевали припасённый корм олени. Навстречу никто не вышел. Он подошёл к тяжёлым дверям, больше похожим на ворота во двор. Приложив немалые усилия, Матвею Афанасьевичу удалось открыть врата, и он вошёл внутрь дома.

Возле разведённого огня стояла женщина. Видимо, она занималась приготовлением пищи в большом чане, который был подвешен над огнём. На ней была одежда из оленьих шкур, ноги тоже обуты в оленьи чуни. Длинные заплетённые косы чёрных волос падали на спину. Она была довольно молода. Как только женщина увидела вошедшего в жилище чужака, она подбежала к подвешенной тут же возле стены дома люльке и схватила маленького ребёнка, прижав его к своей груди. Матвей Афанасьевич пытался жестом рук объяснить ей, что у него нет оружия, что он не желает причинить ничего худого обитателям этого жилища. Женщина с испугом смотрела на пришельца. Матвей сбросил на земляной пол тулуп, повернулся вокруг себя, подняв вверх руки, показывая, что никакой угрозы он собой для хозяйки не представляет. Жестом руки он попросил воды из стоявшего в углу чана. Женщина поняла его, она положила в люльку дитя, взяла черпак, подойдя к чану, зачерпнула воды и протянула незнакомцу. Матвей Афанасьевич поблагодарил, поклонившись хозяйке, взяв черпак, припал к воде. Женщина отошла от чужака к детской люльке. Мужчина сделал несколько шагов к огню. Подойдя к очагу совсем близко, он протянул руки, показывая, что замёрз и просит дать возможность обогреться. Женщина не двигалась. Она поняла намерение пришедшего мужчины. Взяв медвежью шкуру, хозяйка расстелила её перед очагом, показывая жестами, что на неё можно сесть. Матвей сел и опять благодарно кивнул хозяйке. Женщина стала успокаиваться. Она с любопытством рассматривала чужака.