– Спасибо тебе, дочка, за приют и тепло! – негромко заговорил Матвей Афанасьевич, рассматривая внутреннее убранство дома. По стенам висело много одежд из оленьих шкур.

– А где семья? Мужчины где? – спросил он, показывая на развешанные по стенам одежды.

Женщина что-то залопотала на своём наречии. Потом, видимо, смекнув, что её не понимают, жестом показала на висевшие здесь же лук и стрелы.

– О, значит, на охоту ушли?

Подняв руки и загибая пальцы, ткнув себя в грудь, Матвей пытался дать понять, что он не один. Женщина догадалась, о чём он просит, быстро замотала головой, давая понять, что нельзя приводить других чужаков. Мужчина встал, поклонился хозяйке, показывая, что он покидает жилище, и вышел из дому. Обозники стояли неподалёку.

– Мужчины на охоте, в доме одна женщина с маленьким ребёнком. Заходить не будем, чтобы не испугать её. Расположимся здесь ждать остальных. Надо приготовить съестное, чем можем поделиться с хозяевами дома, – обратился он к ожидавшим общинникам.

Ждать пришлось до самой ночи. Женщина часто выходила из дому и смотрела на расположившихся лагерем чужаков. Но вот раздался громкий лай собак. В долину из лесу вышли несколько человек с десятком собак. Это были охотники. У каждого поверх одежд висели связки добытых тушек разных некрупных животных. Собаки с лаем набросились на обозников.

– Чу! Чу! Чу! – раздалась команда шедшего впереди человека.

Собаки, повинуясь хозяину, отбежали от пришельцев. Пятеро мужчин разного возраста вышли к общинникам. Все они выглядели мелковато, будто подростки. Матвей Афанасьевич обратился к пожилому туземцу, давая ему понять, что он старший.

– Просим приюта у вас! Зиму переждать надобно! – заговорил он, не рассчитывая, что его поймут.

– Однако много вас! Не уместимся в моём доме! Нам нельзя пускать к себе чужаков! – ответил старик коверканным, но русским языком.

Матвей Афанасьевич был несказанно тому удивлён!

– Нет! Нет! Мы не будем заходить в ваш дом! Мы рядом с вами выкопаем землянки и будем жить в них. Прошу только хворых и детей пустить в дом, пока не соорудим жилище. Откуда говорить по-русски умеете?

– У Демидовых бываем, шкурки белок, соболей, пушнину меняем на крупы, муку, огонь. Плохой человек купец тот! Так и пытается мал-мало товара дать. Покажи своих больных. Посмотрю, кого поправить можно, а кого уж смерть заберёт.

Что-то крикнув своим соплеменникам, которые зашли в дом, старик с Матвеем пошли осматривать обоз.

– Как звать-величать вас, добрый человек? – обратился Матвей Афанасьевич к старику.

– Для вас, русских, зовусь Ильёй!

– А настоящее имя какое?

– Унху! Большой человек, значить!

– Вот, Илья, наши больные! Помочь им, бедолагам, надобно! Для начала в тепле разместить.

– Посмотрим! А там и решим!

– О чём решать? На холоде навовсе изболеются! – пробовал настаивать Матвей.

Подойдя к подводе с больными, Унху заглянул в глаза каждому из лежащих. Старик тяжко вздохнул и закачал головой.

– Нельзя всех-то в дом нести! Смерть за многими уже пришла и рядом стоит, – тихонечко ответил вогул.

– Как нельзя? Почём ты знаешь об их смерти?

– Я не знаю. Я слышу голос Сорни-Эква! Нельзя её гневить! Иначе беду накличем и все помрём!

– Что за Сорни-Эква?

– Тише! Не кричи так громко! Она этого не любит! По-вашему, это Золотая Баба! Её крик страшен и смертелен для тех, кто услышит его. Она – хозяйка Каменного пояса! Противиться ей нельзя! Я ничего не знаю! Но мне она говорит что-то, а я только могу передать услышанное.

– Что же тебе говорит эта Золотая Баба?

– Все помрут! Только двое выживут! Вот их в дом и занесём! Если остальных пустить в дом, то Сорни-Эква за всеми придёт!

– Сжалься! У меня там жена Елизавета Фёдоровна, дочки!

– Жена твоя через час-другой уйдёт во тьму, а дочки не оставят её и к утру уйдут! Нет, нельзя их в дом!

– Да не врёшь ли ты всё, старик? Уж если видишь или слышишь что-то, то скажи, куда мы идём и что там нас ждёт! – разгорячился Матвей.

Старик пристально посмотрел в глаза Матвею Афанасьевичу. От этого взгляда сердце у него будто упало куда-то.

– За хорошей жизнью идёте за Камень! Долог путь будет, но найдёте новую землю, где поставите дома. Далеко та сторона. Много воевать, однако, придётся! Больше ничего не слышу.

Матвея оторопь взяла от сказанного. Он понял, что дед – колдун, с нечистью связан. Перекрестившись, оставив вогула, он пошёл к обозникам.

– Общинники, разводите большой костёр для ночлега! Больных, на кого укажу, в дом занесите.

– Почто не всех, тятя? – заволновался Тихон, наблюдавший за разговором отца с иноверцем.

– Всех не берёт наш хозяин! Говорит, что дом мал и всех принять не может. Ничего, Тиша, будем костры жечь, не замёрзнем и хворобных обогреем! Ничего!

Указанных Матвеем больных снесли в дом вогулов. Сняв одежды из оленьих шкур, все вогулы казались Матвею Афанасьевичу одинаковыми. Лица у них были смуглыми и скуластыми, чёрные волосы у мужчин, как и у женщины, были заплетены в косы.

– Вот, дайте вашим больным отвар, легче будет, – подавая черпак, наполненный травяным настоем, тихо произнёс Унху.

Матвей взял посудину. Вогул о чём-то быстро заговорил с женщиной.

– Мы поделимся с вами добытым зверем, чтобы насытились твои люди. Ослабели твои воины, мясо им надо сейчас! Ещё трав дам, чай заварите и все пейте, тоже силы придаёт! Сделать всё надо, иначе и они заболеют, и за ними дух Сорни-Эква придёт. Не бойся, это целебный чай!

Матвей Афанасьевич взял угощенье.

– Коль с добрыми помыслами твои дары, то благодарствуем за то!

Выйдя из вогульского дома, он вернулся к общинникам.

– Вот, хозяева передали мясо кабана, уток и травы! Мясо надобно варить и плотно повечерять, а чай заварить и пить всем! Хозяин сказывал, что силы и здоровье придаёт! Для больных отвару дал! Попоите страдальцев.

Распорядившись, староста подошёл к подводе с больными.

– Что, Антип, как мать, девчонки?

– Худо, тятя! Матушка навовсе в беспамятстве, а девчонок огневица взяла, горят!

– Хозяин отвару дал, говорит, что полегчает. До утра бы дотянуть, а там видно будет!

– Буду молиться, тятя, просить здоровья для них у Господа Бога!

– Молись, сынок! Молись!

С тяжёлым сердцем Матвей Афанасьевич вернулся к своей подводе.

– Что, Матвей Афанасьевич, тяжко тебе? – приступил к разговору Тимофей.

– Да! Худо супруге моей и дочкам! Уж хуже и не бывает! Старик-вогул, сказывал, что помрут они к утру. Что делать? Мочи нет терпеть горесть такую! Ты что знаешь о своих?

– Отколь? В думках токмо!

Тимофей опустил голову, чтобы не показать волнения, охватившего его. Не было и дня, чтобы он не думал о своей Ефросинье.

Оба замолчали, погрузившись в свои мысли и печали. Наступила ночь.

– Ефросинья! Открой! Открой! Пусти! Чаровница ты эдакая! – царапаясь в запертую дверь небольшой хатки, стоявшей на окраине хутора, скулил, словно пёс, хуторской атаман.

Стояла середина лета. После знойного дня легла ночная прохлада, с Дону тянуло влажностью. Яркий рожок лунного месяца с рассыпанными по ночному небу звёздами отбрасывал серебряный свет. В садах шелестели вишни, теряя спелые налитые ягоды. В наступившей тишине, казалось, слышно было, как бьётся в груди сердце. Немолодой казак Щёлковского хутора, атаман здешнего казачьего войска Степан Войнов не первую ночь тёрся у избы Ефросиньи.

– Вот, Фрося, через тебя все мои несчастья! Напился горилки вот! Ну, давай хоть погутарим здеся, на крылечке! Выдь сюды! Ефросиньюшка!

– Не об чем мне с тобой гутарить! Домой ступай! Пади жена уж потеряла тебя! Дети батьку ждуть! Хочь людей постеснялся, что ль! – стоя в избе возле запертой двери, дерзко отвечала молодая женщина.

– Да уж не до стеснительности мне! Весь хутор знаеть про мои к тебе «походы»! Уж скоро на смех казаки меня поднимуть! Пусти, Ефросинья! Ведь знашь, что люба ты мне давно! Ещё в девчонках любовался тобой! Не моя в том вина, что поздно ты родилась! Не уйду! Так-то! Открой! Выломаю дверь!