– Русские всё больше оседают в Джунгарии! В предгорье старых Алтайских гор они воздвигли свои крепости. Их царь Петр I всячески поддерживает проникновение русских на земли Джунгарии. Это принимает формы государственной политики России. Славное джунгарское воинство уничтожает русские отряды, сжигает крепости, разоряет возникающие русские деревни, наводняет невольничьи рынки Китая русскими рабами. Но ничто не может остановить русичей! На месте исчезнувших поселений появляются новые и новые! Предстоит большая битва за Алтай!

Хунтайджи Эрдени-Батур дряхлел. Он видел, что сыновья, молодые и сильные, алчут власти, знатности и богатства. Каждый из них видел себя ханом! Сыновья ждали момента, когда тьма поглотит их старого отца.

– Истекло моё время! Великая степь, словно мать, готова принять меня в своё лоно. Момент настал. Завтра я назову наследника! Им станет Сенге!

Сенге – последний хан Джунгарской империи. Несмотря на сильных правителей и славную историю, после смерти последнего хана из династии Сенге в Джунгарию приходит упадок. Династическая междоусобная борьба за ханский титул, воинственная внешняя политика, постоянные военные походы и войны привели к гибели Джунгарии. Под натиском Цинской династии Китая Джунгарское ханство прекращает своё существование.

На протяжении более ста лет во главе Джунгарского ханства вставали сильнейшие. Каждый хан показал себя дальновидным политиком и опытным полководцем, внёс свой вклад в укрепление и расширение земель Джунгарии. Однако хватило десяти лет усобиц и интриг, чтобы такое сильное государство было уничтожено на пике своего могущества.

Карчага не спал. Алтаец пил припасённый травяной чай и курил трубку. Куревом он пользовался крайне редко. Такой случай наступил. Трубка с крепким табаком, как и волшебный чай, придавала сил и бодрости, а они ой как были нужны Карчаге в эти дни. Прежде чем закурить, алтаец с любовью погладил своей большой, корявой от суровости кочевой жизни рукой старую, выточенную когда-то ещё отцом, нехитроватую трубку с длинным курительным мундштуком. На лице алтайца засветилась тёплая улыбка, а в глазах вспыхнули искорки нежности.

Перед его глазами будто встали погибшие при набеге джунгар родители. Даже в горах были слышны крики матери и плач младших сестрёнок. Потом Карчага, как подобает по обычаю, провёл погребальный обряд над телами отца и матери, только трубка не была брошена в ритуальный огонь, оставшись с ним, но тел сестрёнок не нашёл. Их, совсем ещё маленьких девочек, джунгары забрали с собой.

Казалось, что трубка сохранила тепло отцовских рук, таких же корявых, как и у него самого. Вытащив из-за голенища кожаных сапог необычный малиновый кисет, расшитый блестящими камнями, набив трубку табаком, Карчага закурил. Лёгкий ароматный дымок, словно специальное благовонье, окутал его лицо. Богатый кисет, который не раз предлагали продать или обменять на что-нибудь сородичи, алтаец опустил на разложенную перед ним шкуру барана. Эта дорогая вещица тоже была частью его воспоминаний. Его зайсан (князь) подарил этот кожаный кисет в знак благодарности за спасённую алтайцем дочь, упавшую в стремительную горную реку. Тогда зайсан был ласков с Карчагой, но он не защитил его семью от алчного врага. Каждый раз, рассматривая малиновый мешочек, внутри него поднималась на зайсана злоба.

«Такие сородичи не защитят от чужеземцев их родную землю, их Алтай! Им ведь только богатство подавай! Люди для них почитай что рабы», – в очередной раз подумалось алтайцу.

Между тем с гор на землю опустилась летняя ночь. Тёмная, как бархатистое покрывало, мягкая и нежная, она опустила свой занавес. Наступивший покой сделал неслышимыми дыхание и шелест леса, течение своенравной Катуни. Природа, щедро дарившая яркими красками радость солнечного дня, царственно замерла. Земля, прогретая жарким светилом, отдавала накопившееся за день тепло. Парило. Воздух насыщен ароматом огромных сосен, которые, как стражи ночного покоя, отбрасывая чёрные тени, подошли к самому берегу реки. Ни дуновения игривого летнего ветерка, ни разноголосия лесных обитателей – ничто не тревожит торжественную тишину летней ночи. Благоухают лесные травы и незатейливые, неброские луговые цветы. Они наполняют медовым привкусом разливающееся повсюду умиротворение, добавляя в ночное пространство нежные оттенки щедрого сибирского лета. От близости реки воздух влажен. Водное течение словно замедлилось. Река, сливаясь со звёздным небом, таким же чёрным, как она, отражала чарующие своим серебристым холодом звёзды. Мерцающим ковром она освещала ночное пространство. Яркая луна рассыпала своё свечение на горные вершины, макушки лесных великанов, заполняя горные долины и луга.

Костра всадники из предосторожности не развели. Карчага, подогнув по привычке ноги «калачом», сидел на бараньей шкуре, которая служила ему в кочевой жизни и тёплым одеялом, и мягким настилом для сна. На таких же шкурах спали Тихон с Иваном. Юноши, как и положено молодости, только испили травяного чая, так и упали в объятия сладостным снам. Первым на ночной дозор заступил не погодам крепкий, не обиженный силушкой Федул.

Какое-то непонятное волнение всё больше и больше овладевало алтайцем. Он вслушивался в ночную тишину, вдыхал её запахи, стараясь уловить малейшее движение, услышать полёт вспугнутой птицы. Ничто не нарушало наступившего покоя, едва уловимо журчали лёгкие переливы заснувшей Катуни. Алтаец звериным чутьём услышал приближение опасности.

Бесшумно, ловко и быстро он достиг дозорного места Федула. Тело юноши с отсечённой головой, истекая кровью, лежало перед ним.

«Уснул! Сморило! А враг настиг! Он даже не проснулся и не понял, что вражеский воин вонзил нож!» – запульсировало в голове алтайца.

Через несколько мгновений дружинники уже были на лошадях.

– Карчага! Как это могло произойти? Почему Федул не подал сигнала? – с волнением и болью воскликнул Тихон.

– Сон сморил его. Подошёл вражеский дозор. Джунгары умеют сохранять тишину, потому ничего не слышал Федул. Это Карчага виноват в смерти русского воина! Это мне надо было быть в дозоре! Но Душа его уже в царстве мёртвых! Нам надо спешить! Верно, дозорных было мало, не решились напасть на нас. Однако могут вернуться и пуститься за нами в погоню. Придётся тотчас продолжить путь в крепость.

Как ни горевали Тихон и Иван над скорбным земляным холмом, накрывшим навечно друга, но спешить было необходимо.

Чуть только солнечные лучи осветили вершины соснового бора, росшего по берегам великой Оби, всадники уже были у ворот Белоярской крепости. Всего четыре дня они находились в пути, но казалось, что с того момента, когда они простились с Матвеем Афанасьевичем, прошли недели. Массивные, вытесанные из сосновых брёвен, крепко сбитые, усиленные кованым железом и прочным затвором въездные ворота оказались запертыми. Однако с ближайшей сторожевой башни всадников тотчас окликнули.

– Эй! Кто там пожаловал? Чего надобно? Если что, стрелять буду!

– Мы в Белоярскую крепость за подмогой! – громко отозвался Тихон.

– Кому это подмога затребовалась? Кто такие, спрашиваю? – продолжил вести спрос сторожевой.

– Землепашцы мы, из Матвеева сельца! К атаману! Пусти! Спешить надобно!

– А пошто с вами иноземец? – вновь вопрошал сторожевой.

– Проводник наш! Карчагой кличут! Он с нами! Открывай же врата!

– Ишь чего захотел! Уж больно ты скорый! А подмога-то зачем?

– Ворог джунгарский разор чинит да изничтожить нас грозит! А у нас поля засеяны, огороды возделаны, скот на заливных лугах пасётся! Защиты просим у государева воинства! Пусти к атаману!

– Так нет его! Объезжает с дружинниками сёла русские, охрану тама ставит!

– Вот и мы за энтим! Пущай давай!

Всё это время всадники стучали в большое воротное кольцо, досадуя на потерянное в объяснениях время.

– А ну, прекратите барабанить! Ишь, пускай их! А ежели вы посланы ворогом? Как же запустить-то вас?