– Ну что, друг мой, доверяю тебе моего сынка. Ты уж расстарайся, раздели с ним груз опасностей да убереги его от злого недруга, – поглаживая крутой круп лошади, негромко заговорил Матвей, – верни мне сынка живым да и сам не сорвись в глубокую горную пропасть, пусть не накроет тебя волна холодной горной реки Катуни, не настигнет стрела алчного иноверца.

Матвей Афанасьевич потрепал гриву своего любимца, на что тот издал негромкое ржание.

Солнце выкатывалось из-за гор, разливая по всей долине жизненное тепло.

– Восходит солнце нового дня, и этот день лучше долгой ночи, – глядя на загорающейся день, раздумывал Матвей Афанасьевич. Он слушал песню восходящего солнца, которую разливал разноголосый птичий мир, возвещая всему свету о рождении новых надежд начинающегося дня.

Вскоре к нему подошёл облачённый в дорожные одежды Тихон.

– Ну что, тятя, пора в путь. Дружки мои и Карчага уже здеся.

– Да, сынок, пора! Будь осторожен! Молоды вы шибко! – с волнением в голосе произнёс Матвей. – Провожу вас до поскотины. Колчан крепи к стремени, а куяк, как к реке подойдёте, надень. Тама джунгар-лихоимец ужо поджидать будет. Карчага намедни разведку делал, сказывал, что на тропах дозоры иноземчены расставили. Да дружков своих упреди, пущай кольчужки пододенут. Давай, сынок, поцеломкаемся!

Тихон припал к колючей щеке отца.

– Не волнуйся, тятя, всё исполню!

Взволнованный расставанием с сыном, Матвей Афанасьевич взял под уздцы Гнедого, на котором ловко восседал Тихон, и неспешно повёл коня за дворовые ворота. Там, на открытом месте, их поджидал небольшой отряд Тихона. Всадники последовали за Матвеем Афанасьевичем. Вот и поскотина. Опустив брёвна нехитрого сооружения, всадники выехали на лесную тропу.

– Карчага, – обратился Матвей Афанасьевич к алтайцу, – доверяю тебе сына своего младшего со друзьями. Сам знаешь, волнуюсь за сынков наших. Опыта походного они не имеют. Надеюсь на тебя, Карчага, что проведёшь их безопасными тропами до крепости Белоярской и возвернётеся обратно с хорошими вестями.

– Не бойся, хозяин! Всё сделаю! – сдерживая за уздцы коня, ответил алтаец.

Ранним утром Тихон Матвеевич с друзьями отправился в неближнюю дорогу до Белоярской крепости.

– Что, Карчага, каков наш путь? – обратился к алтайцу Тихон, как только скрылись за могучими деревьями последние дома деревни.

– Расстояние-то до крепости невеликое. Однако путь будет неблизок. Думаю, раза в два придётся далече путь держать. Джунгар, он ловок, знает наши тропы, и обвести его – дело непростое. Дозоров немало выставил. Вы для них товар хороший, вас китайцам сразу в невольники продадут. А те жадны на русских силачей.

– И что, пытать даже не сподобятся? – бросил удивлённый возглас дружка Тихона Иван.

– Будут, да только Карчагу! Карчага много знает, и они это тоже знают. Коль хозяин доверил сына своего алтайцу, значит, знает много. Так вот!

– Какой стороной пойдём? – обратился с вопросом к проводнику Федул.

– К Катуни-Госпоже не пойдём. Шибко шумят её воды по перекатам, слух забивает, да и тропа эта легче, и джунгарский воин там будет. Пойдём в горы. Горы всё говорят. Приложишь ухо к камню дорожному, он тебе и скажет, кто скачет и сколько всадников, с какой стороны едут. Опять же, тропы пропастями да скалами обложены со всех сторон. Не каждый пустится в путь. Нескоро будем идти, петляют тропы те, но защитят нас горы от стрел недоброго человека, – говоря всё это, алтаец будто больше рассуждал сам с собой и не глядел на своих спутников.

Карчага встретил уже немало солнечных лет в своей жизни, два раза пальцев на руках хватит. С каждым солнцем тело алтайца наливалось силой и гибкостью. Ни одна стрела не могла настичь его в боях с чужаками, которые всё чаще и чаще приходили на родную землю. Покачиваясь в седле, Карчага предался воспоминаниям.

– Многих сородичей сгубили их стрелы, настигли они и отца с матерью. Много скота и лошадей угнали эти алчущие всадники, многих из семьи достиг дух Тьмы, и покинули они Землю, высший смысл существования, и мучаются их души. Чудом выжили тогда два маленьких сына и его Лана, – размышлял алтаец.

Его узкие глаза казались прикрытыми, скуластое лицо было покойным. Но внешний вид алтайца обманчив. Зоркий глаз тотчас отмечал каждый шорох зверя или взлетающей птицы, а ловкие руки не отпускали рукоять короткой кривой сабли. Всё облачение алтайца составлял небольшой кожаный щит, закинутый за плечо лук, колчан со стрелами и кривая сабля, доставшаяся ему в бою от джунгарина.

Чуть приметная тропа, зримая только алтайцем, стала круто брать в горы.

– Отпустите поводья, лошади сами чуют дорогу. Идти надо неслышно. Камню нельзя падать вниз! Шуму много будет! Камнепад! Весь Алтай услышит нас! – обратился Карчага к спутникам.

Он ловко спрыгнул со спины своей лошади, припав на колено, приложил ухо к скалистому выступу. Алтаец вытянутой рукой дал понять, что путникам необходимо остановиться. Так, вслушиваясь в окружающую тишину, обняв каменистый выступ, он замер на несколько мгновений, не дыша, слившись с камнем, будто став его частью.

Но вот алтаец выпрямился.

– Что, Карчага? Что ты там выслушал? – с юношеским нетерпением обратился к проводнику Тихон.

– Горы сказали, что впереди спокойно. Однако по нашим следам скачет небольшой отряд. Думаю, это три всадника. Надо бы поспешить с подъёмом в горы. Джунгары тоже умеют их слушать!

Без лишних слов Тихон с товарищами ускорили крутой подъём. Небольшие алтайские лошади, приученные к передвижению в горах, делали это бесшумно. Ни один камень не оторвался и не соскользнул в пропасть. Узкая тропа шла между нависающими над тропой скалами и бездонной пропастью. Спины у молодых воинов от волнений взмокли. Порой казалось, что неминуемая гибель настигнет ездока в бездонной пропасти. Отряд медленно поднимался к вершинам Алтайских гор. В открывшихся ущельях шумели горные реки, от которых тянуло прохладой и свежестью воды. Утомлённые опасностями путники страдали от жажды. Солнце прошло своё полуденное стояние, а они всё продолжали свой путь.

Вечерело. Карчага, ехавший впереди отряда, вновь соскользнул с лошади и припал к каменистому выступу. Вновь он стал частью каменной глыбы, застыв на мгновенье, обхватив камень руками. Все остановились в нервном ожидании слов алтайца.

– Что, Карчага? – не вытерпел Тихон, негромко обратившись к алтайцу.

Тот сделал рукой жест, приказывающий не нарушать наступившую тишину.

– Всё хорошо, хозяин! – промолвил проводник. – Всадники, следовавшие за нами, потеряли наш след. Обогнём вот тот выступ, там будет небольшая долина, где и устроим себе ночлег.

Вновь отряд продолжил свой путь.

Вскоре перед всадниками открылась небольшая долина, которая разлилась в горном ущелье. Как только тропа вышла на рассыпанные по долине небольшие камни, их взору предстали странные сооружения. Это были огромные камни, выложенные кругом. Несомненно, что эти сооружения являлись творением человеческих рук.

– Что это, Карчага? – с нескрываемым интересом обратился к алтайцу Тихон?

– Захоронения шаманов! Это их долина, – тихо ответил Карчага, – они слышат голоса духов, их нельзя беспокоить. Если встать в центре каменного круга, то неминуемо настигнет смерть. Она затянет в Царство Тьмы, словно закружит в вихре и поглотит пришельца.

– А вот я сейчас испытаю! – громко, спрыгнув с лошади на землю, неожиданно для всех бросил Иван и быстро достиг ближайшего каменного круга.

Обернувшись лицом к своим друзьям, которые даже не успели ответить своенравному юноше, он встал, распахнув руки в разные стороны. Вдруг лицо его исказил внезапный испуг.

– Братцы! Братцы! Меня кто-то тянет в землю! Карчага, помоги!

Не успел он крикнуть, как алтаец уже оказался рядом и с силой вытолкнул Ивана из каменного круга. Потом, закрыв глаза, обернувшись к заходящему солнцу, он что-то стал говорить на родном наречии. Это даже нельзя было назвать говором, что-то среднее между пением и причитанием. Всадники застыли от неожиданности увиденного. Ваньша повалился без сил на землю. Через некоторое время Карчага вышел из заколдованного круга. Он подошёл к лежащему на земле Ивану, поднял его голову и резким движением встряхнул её. Юноша открыл глаза.