— Потери? — спросил Рокоссовский.

Треск. Пауза. Потом голос, едва слышный:

— Большие. Стык не удержим. Прошу разрешения на отход к дороге.

Рокоссовский молчал три секунды. Три секунды, в которые решалось, будет ли кольцо — кольцом или подковой.

— Разрешаю. Отход к дороге, закрепиться. Пропусти — не гонись. Людей беречь.

Комбат не ответил. Связь оборвалась. Рокоссовский положил трубку и посмотрел на Малинина, и оба знали, что через час-два двести четырнадцатая прорвёт стык и уйдёт через болото на юго-запад, и те, кто останется в кольце, — останутся, а те, кто уйдёт, — уйдут, и кольцо станет подковой, и подкова — это не победа, но и не поражение, а промежуточный итог, как всё на этой войне.

К полуночи двести четырнадцатая прорвалась. Через стык, через болото, ночью, без тяжёлого вооружения — бросили самоходки и часть обоза. Полковник Брандт вывел остатки дивизии на просёлок южнее Шклова. Тысяча четыреста человек из тех, кто не успел или не смог пройти через прорыв, остались в кольце и к утру сложили оружие.

Рокоссовский сидел за столом. Третья ночь без сна. Стакан с холодным чаем стоял на краю. За стенами КП, наверху, — далёкая канонада, глуше, чем днём. Малинин заснул на ящике в углу. Храпел тихо, ровно. Зазвонил телефон — Малинин перестал храпеть, открыл глаза, потянулся к трубке.

Рокоссовский его опередил.

Когда земля качнулась, Сёмин вцепился в бруствер обеими руками. Показалось: обвал, сейчас траншея сложится и накроет. Но рушилась не земля. Били орудия. Через секунду после первого удара пришёл звук, низкий и сплошной, без пауз, без отдельных выстрелов: стена грохота, у которой не было ни начала, ни конца, ни направления. Стена стояла и не падала. Дрожал воздух, дрожали щёки, зубы вибрировали в челюсти.

Сёмин стоял, прижавшись спиной к стенке траншеи, держал карабин и не слышал ничего, кроме грохота. Грохот был уже не звуком. Он стоял в воздухе сплошной массой, давил на грудь и на перепонки. В нём можно было дышать, но не думать: мысль требует тишины, а тишины не было.

Через сорок минут стихло. Не сразу: сначала дальние батареи перенесли огонь в глубину, грохот стал тоньше и реже, между ударами легли паузы, и в паузах встала тишина, странная, ватная; уши ещё гудели от того, что было, и не слышали того, что будет.

— Вперёд, — сказал Краснов.

Голос ротного дошёл не словом, а движением: Краснов шёл по траншее, за ним шли люди, и Сёмин пошёл тоже. Когда идут все, идёшь и ты, не от храбрости, а оттого, что несёт поток.

Из траншеи, ходом сообщения, вниз, к берегу. Ход кончился у промоины. Дальше открытое место: двадцать метров до воды, песок, ил, примятая трава. На берегу лежали лодки, плоскодонные, деревянные, разложенные ночью сапёрами. По десять человек на лодку. Лопатин скомандовал:

— Третье отделение, четвёртая лодка. Бегом.

Они бежали. Двадцать метров до воды, по песку, проседавшему под сапогами; Сёмин бежал третьим, за Тимохиным и Бережным, следом Касатонов, Васькин, Лопатин. Лодка лежала днищем вверх. Перевернули. Столкнули в воду. Залезли кто через борт, кто с кормы. Лодка осела, вода была холодная, ноги промокли сразу: на дне лодки стояла вода.

Гребли. Двое вёслами, остальные руками, досками, чем попало. До того берега восемьдесят метров. Течение сносило влево, лодка шла дугой, и берег приближался медленнее, чем хотелось.

На сороковом метре начался огонь.

Не залп и не очередь. Одиночный выстрел, далёкий, справа и сверху. Потом второй. Третий. Потом пулемёт: длинная очередь, пули легли по воде, вода вскипела мелкими белыми фонтанчиками. Фонтанчики шли линией, линия шла к лодке, и Сёмин подумал: сейчас. Но линия прошла мимо, левее, и ударила в лодку, что шла в тридцати метрах. Оттуда закричали, лодка осела, люди посыпались в воду.

— Греби! — крикнул Лопатин.

Гребли. Пулемёт хлестнул снова. Снова мимо, снова по соседней лодке. Сёмин, пригнувшись за бортом, грёб доской; доска черпала воду, толку от неё было мало, но он грёб. Грести значило двигаться. Стоять под пулемётом значило умереть.

Берег. Западный. Обрыв высотой метра четыре. Глина, мокрая, скользкая, в корнях и камнях. Лодка ткнулась носом в ил. Сёмин перемахнул через борт, встал по колено в воде, побежал к обрыву. Рядом бежали Тимохин, Касатонов, Бережной, Лопатин.

Васькина не было.

Сёмин обернулся. Васькин лежал на дне лодки лицом вниз, и вода под ним была красная. Пуля вошла в спину между лопатками, когда он пригибался. Он не закричал и не застонал. Просто лёг. Руки, минуту назад державшие трёхлинейку, лежали по бокам тела ладонями вверх, и на ладонях стояла вода.

— Сёмин! — крикнул Лопатин. — К обрыву!

Сёмин побежал к обрыву.

Под обрывом было укрытие. Пулемёт садил сверху, с высоты девяносто три, но обрыв давал мёртвую зону, и в ней, прижавшись к глине, лежали и сидели человек сорок, из разных взводов, перемешанные, мокрые, с оружием. Среди них ротный, Краснов: лежал на боку и кричал в телефонную трубку, и провод от трубки уходил в воду, через реку, на тот берег.

Пулемёт бил длинными очередями, с паузами на перезарядку. Очередь длилась секунд семь-восемь. Между очередями пауза в три-четыре секунды. Краснов считал паузы, лёжа у обрыва, и Сёмин видел, как шевелятся его губы: раз, два, три, четыре. Снова очередь. Снова пауза. Раз, два, три, четыре.

Лодки продолжали идти. Не все: часть перевернуло, часть пробило. Но те, что шли, доходили до берега; люди вылезали, бежали к обрыву, и число живых под обрывом росло.

На четвёртой паузе Краснов крикнул:

— Вверх! Все! Быстро!

Сёмин полез. Вверх по обрыву, по глине, цепляясь за корни, за камни, за траву. Карабин бил по спине, скользили колени, скользили руки; рядом лез Тимохин, рядом Бережной. Пулемёт ударил снова, но очередь прошла высоко, над головами: угол обстрела не позволял бить по склону. Сёмин перевалил через край, упал в траву. Перед ним была ровная земля, а в пятидесяти метрах лежала немецкая траншея, первая линия: бруствер, колья, проволока в один ряд.

Пятьдесят метров. Семь секунд бега. Пулемёт молотил, но по берегу, по следующей волне, что лезла вверх; те, кто был уже наверху, оказались в мёртвой зоне между обрывом и первой траншеей.

Сёмин вскочил. Побежал. Проволока в один ряд, на кольях. Перепрыгнул, зацепился полой гимнастёрки, рванул, порвал, перевалился. Траншея: прыгнул вниз, на дно, глубина по грудь. Пусто. Немцы ушли из первой траншеи во время артподготовки, отошли ко второй: первую отдают, вторую держат.

Рядом спрыгнул Тимохин, за ним Бережной, за ними ещё двое из чужого отделения. Лопатин не спрыгнул: перевалил через край и сел на бруствер, держась за левую руку. Рука в крови от локтя до кисти. Осколок миномётный, не пулемётный: мина легла слева, когда они бежали.

— Лопатин, — сказал Сёмин.

— Нормально. Кость цела. Перевяжи.

Сёмин достал из кармана индивидуальный пакет. Бинт, ватная подушечка, булавка. Перевязал Лопатину руку быстро, неаккуратно, как умел. Бинт промок сразу, но кровь замедлилась.

— Держит, — сказал Лопатин. Взял автомат в правую руку. Левая висела.

Касатонов спрыгнул в траншею. Огляделся. Пулемёт с высоты девяносто три работал по-прежнему, но теперь по берегу и по обрыву, не по траншее: траншея лежала ниже линии огня. Касатонов прошёл вправо, нашёл стрелковую ячейку, где бруствер вставал чуть выше и открывался сектор на высоту. Сел. Положил винтовку на край. Посмотрел в прицел.

— Двести пятьдесят, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Амбразура видна. Попробую.

Выстрел. Пулемёт не замолчал.

Второй выстрел. Пулемёт смолк на три секунды, потом снова.

— Попал, — сказал Касатонов. — Второй номер сменил.

Третий выстрел. Шесть секунд тишины. Касатонов нащупал такт: стрелял, едва дот начинал очередь, и тот захлёбывался на три-четыре секунды. Этих секунд хватало тем, кто полз по обрыву.