— Подъём, — повторил Лопатин и пошёл дальше, трогая за плечо каждого. Тимохин. Касатонов. Бережной. Васькин.

Васькин сел на нарах. Он не спал — Сёмин это знал, потому что слышал его дыхание всю ночь, неровное, с паузами, какое бывает у людей, которые лежат в темноте и боятся.

— Лопатин.

— Чего.

— Это… оно?

— Оно. Бери оружие, выходи.

Они вышли из блиндажа в траншею. Ночь была тёплая, безлунная, с запахом реки и с тем особенным предутренним холодком, который ложится на дно траншеи, как вода, и холодит ноги, но не поднимается выше пояса. Траншея была полна людей — вся рота, сто шестнадцать человек, стояла и сидела вдоль бруствера, и в темноте были видны только силуэты и огоньки папирос, которые через минуту потушили, потому что Краснов прошёл по траншее и сказал одно слово: «Тушите.»

Сёмин стоял у бруствера, с карабином в руках, и смотрел в темноту. Река была невидима. Тот берег — невидим. Всё невидимо, кроме звёзд, которые проглядывали в разрывы облаков, и кроме дыхания ста шестнадцати человек, стоявших рядом и ждавших.

В четыре часа тишину не нарушили. В пять — тоже. В пять тридцать кто-то из темноты, от штаба батальона, принёс термос с чаем, и чай разлили по кружкам, и пили стоя, молча, и чай был горячий и сладкий, и никто ничего не говорил.

В пять пятьдесят Краснов прошёл по траншее снова.

— Приготовиться.

Сёмин поставил кружку на бруствер. Взял карабин. Снял предохранитель. Проверил обойму. Всё на месте. Рядом Тимохин делал то же самое — автомат, затвор, предохранитель. Касатонов — винтовка, прицел, тряпочка в карман. Бережной — автомат. Васькин — трёхлинейка, и руки его, державшие винтовку, тряслись, и он это знал, и ничего с этим поделать не мог.

Артподготовка длилась сорок минут.

Рокоссовский слушал её с КП — не из кабинета в Дорогобуже, а с полевого командного пункта, развёрнутого за двое суток до начала в четырёх километрах от берега, в овраге, перекрытом брёвнами и засыпанном землёй. КП — это два стола, шесть телефонов, рация, карта на стене и восемь человек: Рокоссовский, начальник штаба генерал-майор Малинин, начальник артиллерии полковник Казаков, начальник связи, два оперативных дежурных и два шифровальщика. Все сидели или стояли, и в овраге было тесно, и пахло землёй, табаком и потом, и от каждого артиллерийского залпа, хотя батареи стояли в трёх километрах, земля над головой вздрагивала, и с потолка сыпалась пыль, и один из шифровальщиков каждый раз вжимал голову в плечи, а второй — нет, потому что второй был на фронте с сентября и привык.

Сорок минут. Двести шестнадцать орудий и миномётов, от стодвадцатидвухмиллиметровых гаубиц до батальонных миномётов. Рокоссовский считал не снаряды — он считал минуты. Каждая минута артподготовки — это минута, которую немцы используют, чтобы понять, где удар. Через десять минут они поймут: выступ. Через двадцать — доложат штабу корпуса. Через тридцать — штаб корпуса доложит Гальдеру. Через сорок — Гальдер поднимет трубку и вызовет девятнадцатую танковую. Значит, через сорок минут после начала артподготовки часы включатся.

В шесть сорок Казаков доложил:

— Артподготовка закончена. Перенос огня на второй рубеж.

— Переправа, — сказал Рокоссовский.

В шесть сорок одну связист принял первый доклад от наблюдателя на берегу: «Лодки на воде.»

Рокоссовский встал у карты. Малинин — рядом, с карандашом. На карте выступ был обозначен синим: три немецких дивизии, сто девяносто седьмая, двести четырнадцатая и сто шестьдесят седьмая, стояли полукругом на западном берегу Днепра. Красные стрелы — две, с севера и с юга — должны были отсечь основание выступа и замкнуться в тылу, в районе Шклова, в тридцати километрах западнее линии фронта. Северная стрела — двести восемнадцатая стрелковая дивизия, усиленная танковой бригадой. Южная — триста двенадцатый полк и двадцать девятая мотострелковая бригада. В центре — сковывающий удар, чтобы немцы не перебросили резервы с фронта на фланги.

— Доклад с правого фланга, — сказал связист. — Двести восемнадцатая. Первый эшелон на воде. Потерь нет.

— Доклад с левого. Триста двенадцатый. Первый эшелон на воде. Огонь с западного берега. Потери уточняются.

Рокоссовский кивнул. Правый фланг — тихо. Левый — стреляют. Он ожидал обратного: правый фланг, где немецкие позиции были ближе к берегу, казался опаснее. Но немцы на правом фланге, по-видимому, были подавлены артподготовкой, а на левом — нет. Значит, там дот, тот самый, который разведка отмечала с пометкой «предположительно», и артиллерия его не достала.

— Казаков.

— Слушаю.

— Левый фланг. Дот на высоте девяносто три. Три батареи — подавить.

— Принял. Корректировщик?

— Корректировщик на берегу, пятый позывной. Свяжитесь напрямую.

Казаков взял трубку. Рокоссовский вернулся к карте.

Шесть пятьдесят два. Двенадцать минут с начала переправы. На правом фланге лодки уже должны быть на середине реки. На левом — под огнём. Сколько лодок потеряно, сколько людей в воде — пока неизвестно. Доклады приходят с задержкой пять-семь минут, потому что связь — полевой телефон, проложенный по дну траншеи от наблюдателя до КП, и провод этот может быть перебит в любую минуту осколком, и тогда связь замолчит, и Рокоссовский будет стоять у карты и ждать, не зная, что происходит в семи километрах от него, на воде.

Семь ноль три. Доклад с правого фланга:

— Двести восемнадцатая. Первый эшелон на западном берегу. Высадка на участке два. Потери — три лодки, одна перевернулась, две получили пробоины. Тридцать один человек потеря. Продвижение — начато.

Малинин нанёс на карту красный значок: плацдарм. Маленький, триста на четыреста метров. Но — на том берегу.

— Левый фланг?

Молчание. Связист крутил ручку телефона. Ответа не было.

— Провод, — сказал связист.

— Рацию.

— Рация на левом не отвечает. Возможно, подавлена.

Рокоссовский стоял. Семь минут без связи с левым флангом. Семь минут — это вечность, когда батальон переправляется через реку под огнём, и ты не знаешь, переправился он или лежит на дне.

Семь десять. Рация ожила. Голос — с помехами, с треском, но разборчивый:

— Левый. Первый эшелон на берегу. Дот подавлен частично. Четвёртая рота понесла потери. Уточняю.

Четвёртая рота. Триста двенадцатый полк.

— Потери четвёртой роты? — спросил Малинин.

Пауза. Треск.

— Четвёртая рота. Восемнадцать убитых, двадцать три раненых. Командир роты жив. Рота на берегу, продвигается.

Сорок один из ста шестнадцати. Треть роты — за первые тридцать минут.

Рокоссовский не изменился в лице. Не потому что не чувствовал — потому что чувствовать было некогда. Чувства — потом. Сейчас — решения.

— Малинин. Резерв левому флангу. Двадцать девятую мотострелковую — на переправу вторым эшелоном. Через сорок минут они должны быть на воде.

— Есть.

Малинин взял трубку.

К полудню в КП вошёл связной от двести восемнадцатой — посыльный, младший сержант, с запиской в руке, потому что рация дивизии ушла на ремонт после прямого попадания в антенну. Записка была карандашная, на обрывке карты: «Продвижение 6 км. Захвачены батарея, два склада, перекрёсток. Танковая бригада переправилась, 22 Т-34 на западном берегу, развернулись вправо, бьют по опорным пунктам с тыла. Нечаев докладывает каждые 20 минут. Потери — уточняются, предварительно около четырёхсот убитых, под восемьсот раненых.»

Рокоссовский прочитал. Передал Малинину. Малинин нанёс на карту: правый фланг — шесть километров вглубь.

На левом фланге дела шли хуже. Четвёртая рота, потерявшая треть людей при переправе, зацепилась за берег, но не продвинулась дальше первой траншеи. Дот на высоте девяносто три продолжал стрелять — артиллерия Казакова положила на него восемьдесят снарядов, и две амбразуры из трёх замолчали, но третья работала, и пулемёт из третьей амбразуры простреливал двести метров перед фронтом, и через эти двести метров нужно было пройти, и каждая попытка стоила людей.