Мария Борисовна у ворот Кремля вышла и обратилась к собравшимся. Поблагодарив за веру в неё и за помощь в отмщении убийцам её мужа, пообещала, как только её воины дойдут до Девичьего поля, устроить пир. Но не только им, но и верным людям Москвы.

Во дворце её встретили дети, нянечка несла на руках Тимофея.

— Мама! Мама! — первым к матери подбежал Иван. — Я скучал по тебе!

— И я тоже, — обняла она сына, после чего позвала дочерей, обняв и их тоже.

На это всё с радостью смотрел митрополит Филипп, однако, когда воины вынесли из возка бессознательное тело Строганова, он нахмурился.

Спустя час Мария Борисовна сама распахнула двери и вошла в покои, где положили Строганова. Рядом суетился Федор. Она сбросила тяжелую накидку на сундук. Целый час она принимала официальные поздравления от духовенства и московской знати.

И следом за ней просочился Иван.

— Матушка, а что с воеводой? — спросил юный Великий князь. — Почему он лежит? Его ранили в бою?

Мария Борисовна подошла к кровати, поправила одеяло, хотя в этом не было никакой нужды. Она посмотрела на сына.

— Воевода Строганов пострадал за нас, Иван, — с явным расчетом произнесла она. — Злые люди, позарившись на нашу законную власть, пытались извести его подлым ядом. Потому что знают, пока такие верные люди стоят щитом перед нашим престолом, врагам не пробиться.

На шестой день перед глазами перестало всё плыть. Но о полном выздоровлении говорить пока было рано.

Словно поджидая, когда я открою глаза, дверь открылась, и я увидел Григория. Он вошёл вместе с Семеном и, прикрыв за собой створку, остановились у кровати. Оба смотрели на меня с каким-то странным выражением.

— Очухался? — спросил Григорий.

Я кивнул, и быстро понял, что пока мне рано делать такие движения. В глазах тут же помутнело.

— Более-менее, — прохрипел я. — Давайте к делу. Кто меня отравил?

Григорий переглянулся с Семёном. Потом подошёл ближе, присел на край кровати. Семён же остался стоять.

— Нам нужно поговорить, — произнёс Григорий. — О том, что случилось.

Я приподнялся на локтях.

— Говорите.

Семён шагнул вперёд.

— Яд был в похлёбке, — сказал он.

— Микита принёс тебе миску, — продолжил Григорий. — Мы его схватили сразу же. Думали, это он.

Я нахмурился.

— Думали?

— Микиту мы трясли знатно, — Григорий подался вперёд. — Но холоп оказался не приделах. Труслив до икоты, но чист. Отрава в котле была, но попала туда хитро. Боярин один, костромской, из полка, что с нами шёл, всё крутился у костра. Будто погреться хотел.

Сотник хмуро добавил.

— Нашли мы его, Дмитрий Григорьевич. Вскрыл он себе жилы, не дождался нашего прихода. А на столе… покаянная грамотка была. В ней он писал, что проигрался твоему тестю, князю Бледному, в кости до последней рубахи. И тот якобы велел ему тебя извести, мол, слишком много воли ты забрал, да и зять такой ему не по нраву стал.

Я серьёзно посмотрел на Григория и Семена.

— И где это письмо? — спросил я.

— Нет его больше, — ответил Григорий. — Я его в пламени свечи сжёг сразу, как прочёл. Ни к чему такие речи по лагерю пускать, даже если они ложные. Бледный в кости не играет, мы-то знаем.

Я прикрыл глаза, мысленно выругавшись.

— Зря вы так, — выдохнул я через силу. — Надо было сберечь. Нашли бы старые бумаги этого костромича, сравнили бы почерк. Уверен, писал это не он, а тот, кто его убил.

Григорий только плечами пожал.

— Мы Марии Борисовне сказали, что боярин сам решил тебя убрать, из зависти старой. Она поверила. Или сделала вид, что поверила.

Они пробыли у меня ещё немного, рассказывая новости, а когда ушли, на меня снова навалилась усталость. Я снова уснул.

Проснулся я от ощущения чьего-то присутствия. И оказался прав. На краю моей постели спала Мария Борисовна. На ней был повседневный наряд, поверх которого она укрылась платком.

Я пошевелился, и она мгновенно открыла глаза.

— Проснулся? — прошептала она и в ту же секунду подалась вперёд, положила руку мне на грудь, обнимая. — Слава Богу, Дима. Я уж думала, ты решил меня здесь одну оставить.

Она отстранилась так же быстро, как обняла, словно испугавшись собственной порывистости. Приложила руку к моему лбу, поправила выбившуюся прядь волос.

— Ты голоден? Наверняка голоден. Пять дней на одном взваре и этом противном угле…

— Есть немного, — признался я.

Мария Борисовна не стала звать служанку. Она сама вышла за дверь и через четверть часа вернулась вместе с девушкой, несшей поднос. В воздухе поплыл запах куриного супа. Мясо было нарезано мелко, почти в кашицу.

И я подумал, что наверняка Матвей проинструктировал поваров, как кормить отравленного.

— Я сам, Мария Борисовна, — пытаясь приподняться на локтях, сказал я.

— Сиди уж, воевода, — с лёгким лукавством улыбнулась она. — Сама накормлю. Не каждый день Великая княгиня с ложечки кормит, цени момент.

Она зачерпнула бульон, осторожно подула на него. Я попытался перехватить ложку. Но стоило мне вытянуть руку, как её накрыл такой тремор, что пальцы заходили ходуном и ложка едва не вылетела из пальцев.

— Видишь? — снова забирая ложку, сказала Мария. — Не упрямься… давай, открывай рот.

И она начала меня кормить. Медленно, терпеливо, вытирая капельки бульона с моего подбородка салфеткой. В каждом её движении чувствовалась забота… и сказать, что я был благодарен, ничего не сказать.

После еды меня разморило, и я снова провалился в небытие.

Утро началось странно. Я почувствовал тепло, и открыв глаза обнаружил, что Мария Борисовна лежит со мной под одним одеялом. Она спала на самом краю.

И тут я понял, что иду на поправку. Кровь прилила не только… к щекам. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не выдать своего состояния. Это было чертовски неловко и в то же время… биологически правильно.

— О, — негромко произнесла Мария Борисовна, открывая глаза. Она не отодвинулась. Приподнялась на локте, глядя на меня сверху вниз, а в глазах заплясали бесенята. — Вижу, воевода, ты и впрямь здоров.

Я почувствовал, как жар заливает шею.

— Прошу прощения, Мария Борисовна. Это… это само как-то.

Она тихо рассмеялась.

— Не извиняйся. Я рада, что ты снова полон сил.

Она села на кровати, поправляя сорочку, и утренний свет, пробивавшийся сквозь слюдяное окно, услужливо очерчивал изгиб её груди. Она знала об этом. Я видел по её взгляду, что она всё прекрасно осознаёт.

— Дима, — начала она. — Я не прошу тебя бросать всё. И я… я не требую от тебя делить со мной постель каждую ночь, если ты этого так боишься. Мне просто хочется, чтобы ты был рядом. Чтобы в этом дворце был хоть один человек, которому я могу доверять без оглядки на грамоты и печати. Просто будь моей опорой. А остальное… остальное придёт само. Или не придёт, если ты так решишь.

Она говорила искренне, но я чувствовал, что это очередная ловушка. И пусть она предлагала мне близость без обязательств. Но она понимала, что долго сопротивляться такой близости, находясь в паре шагов от неё, будет сложно.

Её сорочка снова предательски натянулась на груди, когда она наклонилась ко мне, чтобы заглянуть в глаза.

— Мария… — начал я, подбирая слова. — Ты же сама понимаешь, что это не просто «спим в одной комнате». Ты ведь хочешь большего.

Она посмотрела мне в глаза.

— Да, — честно ответила она. — Хочу. Но я не буду тебя заставлять. Я не буду тебя уговаривать. Не буду угрожать. И не буду соблазнять.

Она помолчала.

— Но я хочу, чтобы ты знал. Что если ты вдруг передумаешь… я буду рядом.

Я сглотнул.

— Мария…

— Не говори ничего, — перебила она. — Просто знай.

Она поднялась, набросила платок и подошла к стене, увешенной тяжёлыми коврами. Откинув край одного из них, она толкнула незаметную панель.

— Отдыхай. Скоро придут твои лекари.

Мария Борисовна скользнула в тайный проход и исчезла, оставив меня наедине со своими мыслями.