— «Было бы странно, если бы они нас с цветами встречали», — подумал я.

Тут взял слово князь Бледный.

— Нам нужен показательный суд, зять. Чтобы успокоить бояр и простых людей, нужно наказать тех наших воинов, кто перешел черту в дни грабежа. Насилие над женщинами, особенно из знатных семей… это пятно на чести. Новгородцы должны видеть, что Москва несет справедливость.

Это предложение мне совершенно не понравилось.

— Нет, Андрей Фёдорович, — строго сказал я. — Суда не будет.

— Но почему? — Пронский даже подался вперед.

— Потому что это будет ложью, — отрезал я. — Город был отдан на разграбление с моего слова. Это был мой приказ. Если вы хотите судить кого-то за то, что творилось в эти три дня, то начинать нужно с меня. Сидящего здесь, перед вами.

Я обвел их взглядом, чувствуя, как в внутри закипает раздражение.

— Я не стану прятаться за спинами своих воинов. Я не брошу их под топор за то, к чему сам их подтолкнул, пообещав добычу за их храбрость. — Я сделал паузу. — Будь вы на моем месте, поступили бы точно так же. Три дня… эта традиция идет от наших дедов, и не нам ее менять в угоду политической выгоде.

Пронский попытался вставить слово о справедливости.

— Справедливость они увидят в том, что у них будет хлеб, целые крыши и защита от набегов. Они увидят ее в том, как мы отстроим их город из пепла. А вешать своих парней на потеху толпе, которая еще вчера проливала нашу кровь — это не справедливость. Это трусость.

Я поднялся, давая понять, что совет окончен. Воеводы выходили молча, переглядываясь. Когда в горнице остался только Холмский, он задержался у двери. Постоял секунду, а потом обернулся ко мне.

— Правильно ты сделал, Дмитрий, — шепотом произнес он. — Честно.

И ушел не дожидаясь моего ответа.

Чуть больше чем за пару недель я успел обжиться в Новгороде. Часть дружин, особенно приграничных, отпустил домой. Их долю я пообещал передать по возвращении в Москву.

В последние дни я ждал вестей из Москвы. И наконец-то, когда я выходил из бани, на подворье заскочил гонец.

— Великая княгиня со всей свитой уже за Демоном. Михаил Борисович Тверской к ней пристал, две сотни свои ведет, остальных домой отослал.

— Что с городом, — тут же спроси я.

— Демон пал, воевода, нет больше там преграды.

— Когда будет Великая княгиня?

— Если дорога не испортится, то за четыре дня будет.

Я кивнул и жестом велел Семёну забрать парня и накормить до отвала.

Падение Демона было ожидаемым. Но вот что касается Михаила Тверского, то я бы предпочёл, чтобы он вернулся восвояси. Он хотел быть при деле, когда начнется дележ новгородского «пирога», и мне это совсем не улыбалось.

Подготовка началась сразу.

Я понимал, что Мария Борисовна должна увидеть не разграбленное пепелище, а покоренный, но величественный город, признавший свою новую хозяйку. И если для этого нужно было согнать на улицы половину окрестного крестьянства, я не собирался колебаться.

Я выгнал на работы всех, кто мог держать лопату или носить корзину. Показуха наше всё. Новгород должен был выглядеть чистым и присмиревшим.

Воины ворчали, но под пристальным взглядом Григория и моих десятников быстро включились в работу.

Но порядок на улицах, это была лишь половина дела. Намного важнее было навести порядок в головах, и в этом вопросе я решил положиться на Холмского.

— Данила Дмитриевич, сделай так, чтобы когда Великая княгиня въедет в ворота из толпы не вылетело ни единого бранного слова. Ни одного косого взгляда, понимаешь?

Холмский молча кивнул.

— Сделаю, — ответил он. И на этом всё…

За три ночи его люди перетряхнули все подозрительные кабаки и боярские подворья.