Я спорить не стал. Желудок давно уже сводило от голода. Оставив правительницу наедине с будущим новгородского государственного устройства, я спустился на первый этаж, где Микита уже расстарался и выставил на стол миску горячей похлёбки с мясом и ломоть ржаного хлеба.

Когда я вернулся в покои Марии Борисовны, она уже сидела за столом, сцепив пальцы в замок поверх грамот.

— Жёстко ты начал, Дима, — произнесла она, даже не глядя на меня. — Очень жёстко. Помещики… урезанное вече… торговый приказ. Новгородцы взвоют от такого ярма. — Она посмотрела на меня. — Я ждала, что ты будешь прислушиваться к дьякам. Среди них были вполне умные мужи. Но это, — показала она на стол, — это они придумать не могли.

Я подошёл к окну и посмотрел на двор.

— Пусть воют, — поворачиваясь к ней ответил я. — Главное, чтобы исправно платили и законы соблюдали. Через пять лет они к этому привыкнут и перестанут дёргаться. А через десять будут с пеной у рта утверждать, что так в Новгороде было всегда.

Мария Борисовна несколько секунд смотрела на меня не мигая. Затем уголок её губ едва заметно дрогнул, и она придвинула к себе чернильницу.

— Жаль, что ты успел жениться, Дима… очень жаль.

Я сделал вид, что не услышал этих слов, и после того, как она подписала пергаменты и скрепила Великокняжеской печатью, я забрал их и ушел к себе в комнату.

В тот же день указы разлетелись по Новгороду. Глашатаи на площадях срывали глотки, зачитывая длинные свитки с великокняжескими печатями, а гонцы умчались по трактам, разнося новые законы по всем новгородским землям.

Вскоре на горизонте нарисовались те, чьего визита я ждал с интересом. Это были ливонцы.

Я обернулся к Ратмиру, принёсшему мне весть о них.

— Сколько?

— Четверо всадников в белых плащах с чёрными крестами. Прибыли меньше часа назад.

— Где они сейчас?

— Разъезды встретили их у ворот. Ждут твоего слова, пускать или нет.

— Пусть ведут к детинцу, — сказал я, накидывая кафтан. — Но не торопясь. Пусть поглядят на город.

Сотник кивнул и исчез так же стремительно, как появился.

Развернувшись, я направился в покои Марии Борисовны. Постучав по косяку и дождавшись позволения, шагнул внутрь. Великая княгиня сидела в кресле у окна, укутанная в пуховый платок, листая какие-то бумаги.

— Мария Борисовна, — я чуть склонил голову. — Прибыли послы из Ливонского ордена. Полагаю, обсудить вопрос о выкупе пленных рыцарей. Не желаешь ли лично присутствовать при переговорах с посланниками Ордена?

Она перевела на меня взгляд.

— Нет, — сказала она. — Не желаю. Справишься и без меня.

Я отступил на полшага. Честно, я ждал услышать абсолютно другой ответ, и тихо, почти одними губами прошептал.

— Ну, кто бы сомневался. Опять все на меня спихнули.

— Дмитрий Григорьевич… мне показалось, или ты сейчас что-то сказал?

Я резко обернулся, нацепив на лицо маску искреннего недоумения.

— Нет, что ты, Мария Борисовна! — я округлил глаза. — Как можно… Просто подумал вслух, что ты, должно быть, все еще не совсем здорова. Тебе правда не стоит перенапрягаться лишний раз беседами с этими надменными католиками.

Она прищурилась. В ее глазах отчетливо читалось, что мою неуклюжую ложь она раскусила мгновенно. Губы Великой княгини изогнулись в усмешке. После чего она пренебрежительно махнула рукой.

— Иди уже, Строганов.

Я поспешно ретировался, прикрыв за собой дверь. Стоило отойти на пару метров, как я сплюнул и мысленно обматерил самого себя.

Зазнавшись, я начал воспринимать доброе отношение Марии Борисовны, как нечто само собой разумеющееся. И всё же где‑то внутри я прекрасно понимал, что никакой дружбы между нами быть не может. А этот, казалось, простой случай, лишний раз убедил меня, что смешивать службу с личными отношениями… опасная затея, особенно когда твой начальник женщина.

Следующие несколько дней я откровенно мариновал ливонцев. Мои люди отказывали им во встречах под самыми нелепыми предлогами.

Наконец, когда градус их нетерпения достиг предела, я приказал привести послов в детинец.

Я занял место за столом. По левую руку рядом со мной расположился Пронский, а по правую Ярослав. Холмского и моего тестя я предпочел к этой беседе не привлекать.

Мы встретили их, стоя у стола.

Вскоре в зал вошла четверка в белых плащах. Впереди шагал рыцарь лет пятидесяти. Жесткий взгляд был направлен на меня, и я не торопился отводить глаза.

Когда за его спиной остановились трое младших рыцарей, он наконец-то отвёл взгляд.

Я уже знал имя их старшего. Звали его Генрих фон Плеттенберг.

Он остановился напротив нас, в трех шагах от столешницы. Никаких поклонов, даров или показных речей о здоровье государей. Откинув край плаща, он снова посмотрел на меня.

— Воевода Строганоф, — с неприятным акцентом произнёс он, коверкая мою фамилию — Я, Генрих фон Плеттенберг, посланник ландмейстера Ливонского ордена. Прибыл обсудить вопрос о выкупе братьев-рыцарей, взятых вами в плен. Назови цену и обойдемся без пустой траты времени. Вы его и так слишком много отняли у нас.

Я кивнул, усаживаясь во главе стола и жестом предлагая ему сесть напротив.

— Слушаю вас, Генрих фон Плеттенберг.

Он сел, сложив руки на столе, крепко сцепив пальцы.

— Ландмейстер Иоганн фон Менгден выражает глубокую озабоченность судьбой братьев, попавших в плен. Орден готов обсудить условия их освобождения.

— Озабоченность, — повторил я, откидываясь на спинку. — Понимаю. Скажите, Генрих, а когда ваши братья приходили на Русь вместе с новгородцами, они тоже были озабочены судьбой наших пленных?

Плеттенберг нахмурился.

— Воевода, мы пришли обсуждать выкуп.

— Отчего же не обсудить этот вопрос? Ваши рыцари шли против Москвы, вместе с предателями-новгородцами. И теперь вы хотите обсудить выкуп, как будто речь идёт о случайно захваченных купцах?

Генрих молчал несколько секунд, затем заговорил снова.

— Воевода, я понимаю ваши чувства. Но я прошу вас отделить политику от милосердия. Братья-рыцари, это благородные люди. Они заслуживают возможности вернуться домой.

— Милосердие… Хорошее слово. Жаль, что ваш ландмейстер не вспомнил о нём, когда отправлял рыцарей на Русь.

Генрих усмехнулся.

— Сколько? — спросил он.

— Что «сколько»?

— Сколько серебра вы хотите за каждого рыцаря?

Я посмотрел на него. Затем медленно поднялся из-за стола и прошёлся вдоль палаты. Пронский и Ярослав проводили меня взглядами, но не вмешивались. Этот момент мы обговаривали заранее.

— Видите ли, Генрих, — начал я, — вопрос не в серебре. Вопрос в том, чтобы ваш ландмейстер и все рыцари Ордена запомнили одну простую вещь. — Я обернулся к нему. — Русь — это не поле для ваших походов. Это не место, куда можно прийти, пограбить и уйти. И если вы решите прийти снова, то закончите так же, как ваши братья, что в большей массе своей погибли у Шелони.

— Сколько, фон Строганоф? Назовите сумму.

— «О, — мысленно ухмыльнулся я, — уже и до „фон“ дорос!»

— По закону нашего княжества я планировал их захолопить, — вслух сказал я.

Генрих фон Плеттенберг переглянулся с другим, и кто-то, видать, тоже говорил по-русски. Он что-то сказал, и я расслышал слово «рабство». Тут же Генрих вспылил.

— Что⁈ Рабство рыцарей Святого ордена⁈ Да как вы смеете!

Я понял, что с Генрихом можно иметь дело. Он был горяч, горд, наверное, храбр, но все эти качества говорили об одном — им можно было манипулировать.

Тогда я назвал цену.

— Двести рублей за каждого рыцаря, по пятьдесят за кнехта (оруженосца). Итого за двадцать семь пленных рыцарей и сорок одного кнехта сумма выходит около семи с половиной тысяч рублей.

Генрих фон Плеттенберг побледнел. Один из них что-то шепчет на немецком, и я разбираю слово «грабёж».

На что я ухмыляюсь и говорю.

— Это не грабёж. Это цена ваших рыцарей, которые пришли на Русь с оружием и убивали наших людей. Им заплатили за это, и я вам сказал, либо они пойдут в холопы… — я сделал паузу, и повернулся к Ярославу, — а вообще, будь моя воля, я бы повесил каждого из них на стене Новгорода, как напоминание вашему ландмейстеру о том, что бывает, когда суёшь нос в чужие дела. — Я сделал паузу и сел обратно. — Однако, Великая княгиня милосердна и предлагает вам возможность забрать своих недорыцарей живыми.