Он предан моей Связанной — это я признаю за Бэсинджером, — но явно безрассудно самоуверен в своей так называемой «Неуязвимости». Его Сила может быть опаснее, чем мы предполагали, но он никогда не сталкивался с Торговцем Смерти прежде, а Нокс обожает вызовы, особенно такие саморазрушительные. А то, что в процессе пострадает его Связанная?

Он позаботится о том, чтобы мы все сгорели дотла.

Узы Нокса пробуждаются, его глаза пустеют, а мерзкая усмешка становится ещё шире:

— Ты в этом уверен? Ну давай, испытай меня.

Олеандр отключается.

В тот момент, когда взгляд Нокса меняется, она полностью замыкается. Издевку Алтаса невольно всплывает в моей памяти: «Олеандр Фэллоуз бежала не от нас, она бежала от меня… от проклятого Торговца Смерти Дрейвена, к которому была привязана». Она боится своего собственного Связанного, и это пустое выражение на её лице мне хорошо знакомо.

Нокс носил такое же.

Моя Узы пробуждаются, давят на границы моего контроля, пока я не могу сдержать её ярость, просачивающуюся в мои слова:

— Если кто‑то из вас нанесёт хоть одну атаку друг другу в моём доме, на глазах у моей Связанной, я закончу это, и ни один из вас этого не захочет.

Нокс колеблется.

Он никогда раньше не колебался, но и я никогда прежде не угрожал ему — тем более с Прикосновением Смерти и бешеными тенями, скрывающимися под моей кожей. Возможно, он лучше контролирует свои Узы, но мои больше и всегда были способны на куда большее разрушение. Я даже не уверен, что они действительно обернутся против него, но взгляд в его глазах говорит, что он тоже не уверен — и не хочет это выяснять.

Пока что.

Я пользуюсь моментом и сосредотачиваюсь на том, чтобы увести мою Связанную отсюда, пока он не передумал.

Не отрывая взгляда от Нокса, я резко бросаю:

— Бэссинджер, ты можешь остаться на ночь с Олеандр. Мы обсудим жилищные условия завтра, но сейчас у всех нас утром будут дела.

Он не спорит, вместо этого поворачивается к моей Связанной и протягивает ей руку, которую она принимает без возражений. Они уходят, оставляя моего брата и меня позади. Рейф и остальные давно ушли: персонал дома разбежался в более безопасные места, как только появился Нокс. Но я не произношу ни слова, пока Нокс не переминается с ноги на ногу, будто собирается уйти.

— Не двигайся, я позову Грифа, чтобы он тебя прочитал.

Он качает головой ещё до того, как я заканчиваю фразу:

— Нет…

Я обрываю его протест рычанием, которого никогда прежде не направлял на него:

— Я не могу с чистой совестью просто это отпустить, Нокс!

— Ты не можешь, Баба.

Каждый мускул в моём теле мгновенно обращается в камень.

Старое прозвище, которое он дал мне в детстве, практически срывается с его губ — хриплый звук, разрывающий мою душу на части, пока я не остаюсь истерзанным. Если бы я мог убить Эммелин заново, я бы это сделал — только на этот раз я бы растянул её последние мгновения, пока она не почувствовала бы каждую унцию боли и страданий, которым подвергла своего сына, — а потом ещё раз, для верности.

Он не называл меня так уже много лет.

Тем не менее я отворачиваюсь от него и качаю головой:

— Нокс, твоя боль — не повод причинять ей вред. Никто этого не заслуживает. Я знаю, что твои страхи связаны со Связанностями и Узами, но Олеандр Фэллоуз не делала с тобой ничего подобного…

Он обрывает меня и шипит в ответ — в каждом слове сквозит отчаяние, какого я никогда прежде не слышал:

— Если ты приведёшь сюда Шора, он узнает о проклятии Дрейвенов. Если он залезет ко мне в голову и начнёт искать правду о том, что произошло, он увидит монстра внутри меня, внутри нас.

Теперь у меня внутри всё переворачивается по другой, не менее ужасающей причине. Я снова поворачиваюсь к нему, и он наконец встречается со мной взглядом — в его глазах читается затравленность.

— Я её не трогал.

Его взгляд опускается, словно он больше не может выносить, чтобы я это видел, и я наконец как следует его разглядываю. Лёгкий блеск пота на лбу, глаза вспыхивают в тусклом свете комнаты, когда паника берёт верх, бледность кожи — он почти задыхается, пытаясь сдержать приступ тошноты.

Желчь резко подступает к моему горлу, душит меня, пока я вынужден столкнуться с ужасающей правдой. Всего несколько минут назад я молил какую‑то высшую силу о том, чтобы здесь было какое‑то недоразумение, какое‑то замешательство, которое означало бы, что мой брат не стал тем же монстром, каким был его мучитель.

Теперь я знаю: он не переступал эту черту. Но вместо этого он пережил ту же потерю контроля, то же сексуальное насилие — только на этот раз нет способа назвать истинного виновника, не рискуя нашими жизнями и жизнями остальных членов нашей Группы Связанностей, включая нашу Центральную Связанную, которая тоже стала жертвой в этой неразберихе.

Это не то оправдание, на которое я надеялся; это не «менее тяжёлая» травма для моей Связанной. Но разве такое вообще существует?

Мы все проиграли в этой борьбе, независимо от того, на чьей стороне стоим. Потому что как я могу винить Олеандр за то, что она бежала от нас всех, когда именно это с ней и происходит под моей опекой? Когда в наших телах действительно прячутся монстры, затаившиеся в ожидании момента, когда смогут взять от неё всё, что захотят, — независимо от того, согласна она на их действия или нет.

Нокс наконец выдыхает — его взгляд теперь потухший. С его травмой всегда было так: внезапное погружение в себя, чтобы отвлечься от реальности. Он никогда не прорабатывал то, что с ним сделали, — только находил способы заблокировать воспоминания. И пока я наблюдаю, как он применяет те же тактики в этой ситуации, я чувствую, как он снова ускользает у меня из рук.

Монотонным, лишённым жизни голосом он отпускает меня последним заявлением, прежде чем снова устраивается в своём кресле для чтения и погружается в книгу:

— Я не хотел ничего делать с этой девушкой. Я ничего этого не хотел.

Я оставляю его позади, не имея ни малейшего представления о том, что теперь делать, как это исправить, как даже объяснить ситуацию, не подвергая его жизнь риску и не умаляя того, что произошло.

Она не запаниковала, пока не увидела, как изменились его глаза.

Монстр, живущий внутри него, сделал это с ними обоими.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

ГЕЙБ

Норт пишет мне задолго до рассвета: сообщает, что Оли осталась на ночь в особняке Дрейвенов и мне стоит забрать её оттуда. Его сообщение короткое и чересчур формальное — оба признака плохо говорят о его настроении. Когда я приезжаю рано утром, у меня уже есть обоснованное предположение, почему так.

Его забор, подъездная дорожка и сад полностью разрушены. Выглядит так, будто по ним прошёлся метеоритный дождь или что‑то в этом роде. Мне приходится слезать с мотоцикла и вести его пешком к дому, чтобы обойти самые серьёзные повреждения. К тому моменту, как Киеран открывает мне входную дверь, у меня всё сжимается в животе.

Он с ног до головы одет в тактическое снаряжение — тяжёлые доспехи, которые персонал надевает только на самые самоубийственные миссии.

Он кривится и качает головой:

— Это мера предосторожности, Ардерн, не переживай. Мы идём за тем Одарённым, который пытался убрать Шора.

Господи…

День становится всё хуже и хуже.

Я ожидал, что будет проводиться разбор операции, но вместо этого обнаруживаю, что Норт отсутствует, Гриф готовит свою команду, а Нокс вот‑вот отправится в путь. Киеран хлопает меня по плечу, прежде чем подойти к группе Нокса, окликает их — и в следующую минуту все хватаются за его руку, после чего исчезают.

Возможно, я больше никогда их не увижу.

Через холл Гриф встречается со мной взглядом и давит на мои ментальные барьеры, пока не получает возможность говорить прямо в моём сознании:

> Норт получил прошлой ночью разведданные, которые нельзя было игнорировать или отложить. Я знаю, что это кажется поспешным, но именно к этому мы и тренировались, Гейб. Всё будет хорошо.