— Спускайся вниз, Олеандр. Я впущу Атласа, пока буду говорить с Ноксом.

— Поторопись, чёрт возьми, — рявкает Бэссинджер. Его тон не оставляет сомнений, к кому он так обращается, но Олеандр всё равно съёживается от этих слов.

Каждый её вдох кажется каким‑то другим, в нём чувствуется оттенок стыда, и я прихожу в ярость из‑за Бэссинджер — но не могу постичь, чтобы мой брат был к этому причастен. Причинить ей боль? Отталкивать её всеми силами, дистанцироваться? Безусловно.

Ослаблять её связь с другими Связанными в качестве акта самосохранения? Тоже да.

Но изнасилование?

Нет.

Даже если бы я считал его на это способным, его собственная травма никогда бы этого не позволила. Даже Гриф в этом уверен — его мнение имеет куда менее предвзятый вес, чем моё, благодаря его Дару.

Спустя мгновение становится ясно, что моя Связанная застыла на месте.

Её лицо побледнело, почти сливаясь с призрачным оттенком волос, губы всё ещё дрожат — и вдруг невозможно не заметить, что ей всего девятнадцать. Что она осталась сиротой в четырнадцать. Что вся её система поддержки состоит из Связанных, к которым она, в лучшем случае, относится настороженно, а если быть честным — которых она откровенно боится. Я контролировал весь доступ к ней, отслеживал все попытки контакта и отделял её от собственных Уз, когда это не вписывалось в установленные мной рамки.

Меня тошнит от самого себя.

Мягким тоном я побуждаю её сдвинуться с места:

— Возьми свитер, ночью в доме прохладно.

Она не отвечает мне язвительным выпадом и даже не смотрит в мою сторону — просто подходит к тому крошечному вещевому мешку, который, как я начинаю подозревать, возможно, содержит всю одежду, к которой имеет доступ моя Связанная. Но она достаёт оттуда свитер, который, я точно знаю, принадлежит Грифу. То, как она в него кутается и затем обхватывает себя руками, вызывает комок в горле — будто она физически удерживает себя в целости.

Что бы, чёрт возьми, ни произошло, кто‑то за это заплатит.

Ведя её по коридору, она держится на расстоянии вытянутой руки от меня, а я подстраиваюсь под её медленный шаг. Она не издаёт ни звука, но когда я тоже молчу, от неё исходит импульс силы. На мгновение я думаю, что это Дар, но затем мои Узы устремляются ответить ей — и я понимаю: это были её Узы, отчаянно взывающая к утешению и поддержке. Не имея возможности прикоснуться к ней, мои Узы могут предложить ей очень мало — и они кипят под моей кожей с яростью, которая не сулит Бэссинджер ничего хорошего.

Один неверный шаг — и он может умереть сегодня ночью.

Мы вместе заходим в лифт, и в тот момент, когда наши взгляды встречаются, она тяжело сглатывает, прежде чем опустить глаза на свои ноги:

— Я могу поговорить с Атласом и всё уладить. Мне просто нужна минута, тебе не обязательно вмешиваться.

Слезы в её голосе наполняют меня яростью:

— Нет, я разберусь с этой неразберихой, прежде чем ситуация выйдет из‑под контроля. У меня и так слишком много проблем, чтобы добавлять к ним ещё и конфликт с моей Связанной. Я разберусь с Ноксом, если это потребуется.

Если я надеялся её успокоить, это с треском проваливается. К тому моменту, как двери лифта открываются, она выглядит так, будто её сейчас стошнит, кожа приобретает почти зеленоватый оттенок. Я на мгновение замираю, обдумывая, не отменить ли всё и не отвести ли её обратно наверх, чтобы предложить ей хоть какое‑то утешение, но затем вспоминаю: Бэссинджер, вероятно, единственный Связанный, кто сейчас может помочь.

У меня нет выбора — я должен привести её к нему.

Рейф и двое ночных сотрудников сбились в кучу у входной двери, и мой водитель мгновенно облегчённо вздыхает, увидев меня:

— Я вызвал власти и ТСЖ, мы занимаемся устранением последствий, сэр.

Этот человек — настоящее спасение, и я киваю ему:

— Спасибо, Рейф. Дальше я сам.

Обходя их всех, я открываю дверь и вижу масштабные разрушения, учинённые Бэссинджером, а также самого Связанного: его глаза сверлят меня абсолютной яростью, прежде чем он практически протискивается мимо меня, чтобы добраться до моей Связанной. Отмечая, на что он способен — больше, чем кто‑либо из нас предполагал, — я едва не пропускаю реакцию Олеандр на него, самое убедительное доказательство на данный момент.

В тот момент, когда его намерение обнять её становится очевидным, она отступает, избегая контакта. К чести Бэссинджер, он замирает без колебаний. Он не смотрит на меня, не на других мужчин в комнате — ни на кого. Каждая крупица его внимания сосредоточена на нашей Связанной, и я почти чувствую, как его сердце разрывается в груди. Но когда я бросаю взгляд на неё, этот звук заглушается биением моего собственного сердца: она не отвергает его, не презирает его попытки утешить. Она в ужасе.

Моя Связанная стоит перед нами, дрожа и пытаясь сдержать слёзы.

Она поднимает взгляд, встречается с ним глазами и видит муку в его выражении — её собственное сердце разрывается ещё сильнее. Но когда она двигается, словно собирается его утешить, моя Узы предупреждают меня ещё до того, как появляется мой брат.

Я не готов его видеть.

Я не готов узнать правду о том, что произошло.

Когда он практически вываливается из гаража, он усмехается, глядя на мою Связанную, а затем — на Бэссинджер. Когда Атлас рычит в ответ, Олеандр бросается к Бессинджер — и всё моё тело напрягается от этого действия, но тот мгновенно успокаивается. Он достаточно силён, чтобы в ярости разрушить фасад моего дома, так что очевидно: его останавливает только её прикосновение, а не какие‑либо попытки физически его удержать.

Непоколебимое почтение Бэссинджер к своей Центральной Связанной создаёт веское обвинение против моего брата и его действий, которые стали причиной всего этого. Но я выслушаю его сам: сначала наедине, затем — вместе с Грифом.

Нокс настороженно смотрит на меня, едва замечая присутствие моей Связанной, не говоря уже о её состоянии:

— Что происходит?

Бэссинджер рычит на него — боль ушла, осталась лишь необузданная ярость:

— Происходит то, что ты пытался навязать связь с Оли, и ты думаешь, что быть чёртовым Дрейвеном даёт тебе право это сделать. Я буду пытать тебя, а потом убью.

Это абсолютно невозможно.

Повернувшись к Ноксу, я чувствую, как весь мой мир раскалывается пополам в тот миг, когда я вижу его.

На его лице нет ни малейшего признака вины, но есть какой‑то обвиняющий стыд. Я хорошо его узнаю, и у меня внутри всё опустошается. Я не уверен, что мой брат способен испытывать вину за проступок — уж точно не такого рода, — но этот стыд означает, что он что‑то сделал.

Вопрос, который я наконец выдавливаю, едва передаёт всю глубину моего страха:

— Ты это сделал?

Мои губы плотно сжимаются, чтобы я не стал умолять его сказать, что Бэссинджер ошибается. Что произошло что‑то другое. Что он расстроил мою Связанную каким‑то иным способом, и всё это — ужасающая ошибка. Что он никогда бы так с ней не поступил, ни с кем, но меньше всего — с моей Связанной. С той Связанной, которую я ждал, которую отчаянно искал, которую уже подвёл и обидел бесчисленное количество раз… но не так.

Мне нужно, чтобы он сказал, что не делал этого.

Нокс тоже это видит — видит эту отчаянную мольбу, — и усмешка, которой он меня одаривает, остра, как лезвия, и ядовита, создана, чтобы изрезать нас обоих в клочья и оставить после себя лишь агонию:

— Она не сказала «нет». Ни разу. Она кончила на моей руке, так что нет, брат, я её не насиловал.

Желчь подступает к горлу.

Отсутствие «нет» — это не согласие, и он знает это лучше кого бы то ни было.

Как и оргазм — тоже не согласие.

Он это тоже знает.

Судя по её реакции, моя Связанная, возможно, единственная, кто этого не понимает — и Бэссинджер встаёт перед ней, полностью закрывая её от моего брата и от меня:

— Ты буквально преподаёшь «Одарённые 101», мы все знаем, что ты использовал её Узы против неё. Ты точно знал, что делаешь, и я не позволю тебе так обращаться с Оли. Ты не такой уж пугающий, когда имеешь дело с кем‑то, у кого есть Дар, подонок.