Отвернувшись от него, я опираюсь на стол рядом с ним, восстанавливая контроль над собой, и огрызаюсь:

— Просто скажите, ради всего святого, зачем вы меня сюда вызвали, чтобы я уже мог отсюда уйти.

Когда он колеблется, я бросаю на него взгляд и вижу, что он внимательно меня изучает.

— Бэссинджер рассказывал мне о своих занятиях в Баселле. Он был со мной предельно откровенен насчёт той лживой пропаганды, которую там продвигают, и о том, сколько студентов осознают, чему их учат. Я спросил его об этом, и он сказал, что сам во всём разобрался, когда узнал об Оли. Он рассказал мне, что его мама была в ярости из‑за того, что он покинул дом, и хотя он сменил номер, эта психопатка продолжает его выслеживать.

Ни одна из этих новостей для меня не является откровением.

Я также прекрасно осознаю, что Эрин Бэссинджер безжалостна, хладнокровна и одержима своим сыном. Приоритетом номер один было держать её подальше от Нокса: несмотря на то, что она совсем не похожа на Эммелин, её фиксация на Атласе определённо кажется мне знакомой. Что‑то в том, как ей совершенно безразлично его мнение по поводу его Связи, сразу отметило её в моих глазах как «опасную» для него в тот момент, когда я впервые увидел эту женщину.

Сойер ещё немного стучит по экрану, а затем поворачивает монитор ко мне:

— Так вот, будучи таким гостеприимным парнем, каким я являюсь, я решил помочь Бэссинджер отвадить его маму подальше от Дрейвена — и от вашей Группы Связанных. Оказалось, что после небольшого расследования и целой кучи удачи я выяснил: она использовала паршивого Техно, чтобы выслеживать своего сына… а он до сих пор не сообразил, как не пустить меня в свои дела. Хотя надо отдать ему должное — он достаточно умён, чтобы быть параноиком. Он создал программу, которая стирает его данные каждые два часа, так что от него, по сути, остаётся один процессор. Он берёт данные, шифрует их и отправляет туда, куда нужно. Чёрт, я бы умер от скуки.

Я потираю лоб:

— И в чём же тут масштабность, Сойер? Я уверен, что это важно, но мне очень нужно, чтобы ты перешёл к сути.

Он ухмыляется мне:

— Ну, я обосновался в его компьютере. Я создал… чёрт, знаешь что, неважно, что я создал — ты же настаиваешь на бумажных копиях всего подряд, как язычник. Суть в том, что стирание данных работает, только если нет невидимого сборщика данных, отправляющего копии на мои серверы. Прошло всего несколько часов, но я уже получил кое‑что серьёзное, а он до сих пор не знает, что я там.

— Серьёзное — это что?

Его ухмылка превращается в самодовольную гримасу — ту самую, когда он точно знает, что ему нет равных:

— Ты когда‑нибудь слышал об Одарённом по прозвищу Усилитель, кодовое имя «Усь»? Постой, разве Нокс не решил называть его Увеличителем? Так вот, он готовится снова атаковать Грифа… то есть во время его следующей миссии. Дэвис имеет на него зуб, потому что Гриф — Нейро, а у этого психопата комплекс неполноценности. Я в этом уверен. Я уже насмотрелся на его делишки, чтобы понять: он никогда не оставляет Нейро из своих сортировочных лагерей в живых. Должно быть, он совсем мелкий, если ты понимаешь, о чём я. Абсолютно — ужасающе — я понимаю. Что ещё важнее, он, вероятно, только что спас жизнь Грифа, и это стоит всех излишеств в общении на свете.

Сойер распечатывает для меня пачку данных, GPS‑координаты и шифр, который заставит Нокса прыгать от радости и займёт его на несколько дней. Прежде чем подтвердить, что берёт недельный отпуск для продолжения мониторинга данных, я заверяю Сойера, что не только согласую это с деканом, но и лично прослежу, чтобы он окончил учёбу, независимо от того, какие предметы мне придётся с ним проходить, — лишь бы он продолжал эту работу.

Он не выглядит особо счастливым от такого предложения, но я оставляю его заниматься своими делами, а сам отправляюсь на поиски Нокса и Грифа — только чтобы обнаружить, что оба они на грани полного отключения из‑за опьянения в каком‑то захудалом баре. Я решаю не рассказывать им ничего об открытии Бенсона, пока они не отоспятся. Но не успеваю я уложить их обоих в постели в особняке Дрейвен, как GPS моей Связанной подаёт сигнал: она пропустила комендантский час — уже несколько часов назад. Блэк следовал за ней и Бэссинджером до его квартиры в нескольких кварталах отсюда. Он знал, что Гриф был с Ноксом, поэтому остался поблизости, чтобы дождаться её, но они ясно дали понять: у неё нет намерений возвращаться в общежитие.

Приходя в ярость, я убеждаю себя, что моя злость вызвана тем, что она не оставляет мне выбора, кроме как вмешаться ради её безопасности. Это куда легче принять, чем столкнуться с фактом: Бэссинджер уже успел завоевать её доверие, она хочет быть с ним, невзирая на последствия.

То, что он защитил её лучше, чем кто‑либо из нас.

***

Кровь и Боль. Я резко сажусь в постели — лёд в венах. Мои Узы пробудились и осознают происходящее, но я целую паническую минуту понятия не имею, что заставилоихё призвать меня к оружию, к охоте за кровью.

Затем дом содрогается до самого основания.

Паника берёт верх над здравым смыслом. Это явно не землетрясение — я сталкивался с ними достаточно раз, чтобы быть уверенным, — но я уже выскакиваю из кровати и отчаянно бросаюсь через комнату к моей Связанной, прежде чем успеваю осознать, что дом подвергся нападению.

Ни одна клетка моего мозга не работает нормально, но моя Узы заставляют меня на ходу схватить телефон. Я не понимаю, с какой стати она вообще об этом подумала, пока не оказываюсь перед дверью спальни моей Связанной — и вижу, как она снова берёт контроль над моими руками, чтобы достать ключ из кармана чехла телефона и открыть дверь.

Она не стучит, несмотря на то, как настойчиво я требую этого: что так будет правильно, что это элементарное проявление уважения, которое едва ли задержит нас на пути к ней.

Дверь распахивается — постель смята, но пуста. Проходит доля секунды, прежде чем я замечаю её: она стоит у окна, в ужасе уставившись на меня. И всё равно внутри у меня всё опускается. Её глаза слишком широко раскрыты, взгляд слишком встревоженный, она смотрит на меня не моргая, пока тишину комнаты не разрывает голос — и я замечаю телефон в её руке.

Это не тот, что я ей дал.

— Оли? Олеандр, что, чёрт возьми, там у вас происходит?

Она вздрагивает, и её внимание рассеивается: очевидно, на другом конце линии Бассинджер. Из всей этой детской ерунды разбираться ещё и с этим избалованным идиотом — вот что может стать последней каплей.

Я сужаю глаза:

— Ты позвала его сюда?

Её рот открывается, но она снова вздрагивает — и я ощущаю тревогу из‑за этой пугливости, столь несвойственной ей. Медленно, с той же неохотной покорностью, с какой осуждённый на смертную казнь ест свой последний ужин, она опускает телефон от уха и включает громкую связь.

— Открывай свою чёртову дверь, Дрейвен, потому что я не уйду без своей Связанной. И пока ты этим занимаешься, передай своему подонку‑брату‑насильнику, что я убью его в ту секунду, как найду.

Моё сердце замирает в груди.

Всё что угодно, только не это.

Я мог бы справиться с любыми попытками очернить меня со стороны Бэссинджер или даже кого‑то из других Связанных. Я мог бы выдержать практически любую атаку на репутацию Нокса — я уже с этим сталкивался, ни одному Дрейвену никогда не давали покоя. Но чтобы Бэссинджер опустился до такого… Я бы наслал на этого мерзавца свои кошмары.

Затем я снова смотрю на свою Связанную.

С тошнотворной ясностью вся моя готовность к борьбе испаряется, оставляя после себя мучительное прозрение. Моя Связанная стоит у окна, дрожит и смотрит на меня — и я понимаю, что моё сопротивление вызвано не только обвинением Бассинджера, но и той убеждённостью, с которой он это произнёс. Я провожу жизнь на заседаниях Совета, слушая искусных манипуляторов — это не тот случай.

Бэссинджер верит в то, что говорит.

Стараясь подобрать тон, который не напугает её ещё сильнее, я наконец нахожу нужные слова и шепчу своей Связанной: