Грудь девушки тяжело вздымается, щёки очаровательно, соблазнительно раскраснелись. Моя рука покрыта следом её освобождения, а запах её возбуждения настолько силён, что готов поставить меня на колени — заставить вкусить её, вытянуть ещё больше, услышать её крики и мольбы… Я хочу эту девушку.

Моя Вечная — всё для меня. И хотя верно то, что в прошлом я находил некую связь с сосудами, ни один не доводил меня до безумия, как этот. Ни один не звал меня так, как она, и ни один не ввергал меня в исступление с такой лёгкостью. Тени рвут мой контроль, словно готовы поглотить меня, лишь бы добраться до неё — любая жертва сочтена достойной ради этой чести.

Связь, возможно, и не была установлена, но я не чувствую в себе ни гнева, ни ярости. Напротив, впервые за бесчисленные жизни я наполнен целью.

Вечной нравится её сосуд.

Мне нравится её сосуд — и мой собственный.

Ещё лучше то, что оба сосуда сильны — гораздо сильнее всех, кто был до них.

Я не смел надеяться — не после стольких душевных мук и разрушений в прошлом, — но в моём сосуде всегда было что‑то большее. Что бы ни творили с ним мерзкие, отвратительные злодеяния, мальчик так и не сломался. Он думает, что сломался, он был вылеплен из всего этого в жестокую форму, но я видел, что значит по‑настоящему сломаться — и это не то.

Даже сейчас он говорит с девушкой, стараясь, чтобы она не догадалась: под его кожей тоже скрывается бог. Его голос сочится отвращением, ненавистью, абсолютным презрением, а девушка лишь смотрит на него в ответ. Её лицо — зеркало: чем дольше мы вглядываемся в её безупречно лазурные глаза, тем больше самого себя мой сосуд видит обнажённым между ними.

Она идеальна для нас обоих.

Мы положим конец циклу. Мы будем вместе — все мы, наконец, после столетий тоскливой пустоты и смертей от рук других божественных Уз. Они не смогли нас уничтожить — наша верность одержала верх, как мы и надеялись.

Мы убьём их всех.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

НОРТ

Из всех дней, когда Нокс и Гриф могли напиться в каком‑то захудалом баре на окраине города, сегодняшний, пожалуй, оказался худшим выбором.

После дня, потраченного на разбирательства с Атласом Бэссинджером, который заявился к двери комнаты в общежитии моей Связанной и объявил, что поступает в университет Дрейвен, а затем угрожал мне судебным иском — который имел бы вес, если бы дело дошло до непредвзятого Совета или судьи, в зависимости от того, насколько далеко он смог бы зайти, — я едва не игнорирую срочную просьбу Джулиана Бенсона встретиться со мной.

Три пропущенных звонка от Одарённого меньше чем за час — это уже достаточно странно, чтобы я перезвонил ему, ожидая чего‑то о финансировании или его работе с образцами моей крови. Но вместо этого он полностью рушит мои планы на спокойный вечер, посвящённый размышлениям о том, как нейтрализовать угрозы Бэссинджер.

— Мой сын, Сойер, кое‑что обнаружил. Я не могу говорить об этом по телефону, но, думаю, вы захотите увидеть это сами. Норт, это… это срочно. Я не сгущаю краски, когда говорю, что это требует ваших немедленных действий.

Джулиана можно назвать кем угодно, но только не «паникёром».

Сойер Бенсон — Одарённый высшего уровня, необычайно могущественный и умный, а ещё — настоящий кошмар в работе. Дерзкий, непочтительный и совершенно бесстыдный, он к тому же болезненно осознаёт, что является одним из всего трёх технокинетиков в стране. Учитывая, что у одного едва хватает сил, чтобы включать и выключать свет, а другой — рядовой боец Сопротивления, который постоянно идёт по цифровому следу Сойера, потому что парень обводил его вокруг пальца ещё со школы… что ж, сын Джулиана находится совсем в другой лиге.

Он никогда не позволял никому об этом забывать.

Ни мне, ни Совету, ни даже Ноксу, когда они пересекались в прошлом году на курсе «Одарённые 101». Только после того, как Сойер спас цифровые архивы Нокса, а затем написал для них совершенно новую программу, мой брат заключил с ним перемирие. Даже сейчас Нокс доверяет ему любые технологические запросы и даже обратился ко мне, чтобы получить для Сойера уровень допуска, который сделал бы его максимально полезным для всех нас.

Несмотря на молодость, дерзость и чрезмерную наглость, он предан, как никто другой. Даже сейчас, сидя в лаборатории отца, окружённый оборудованием стоимостью в сотни миллионов долларов, образцами крови самых элитных Одарённых высшего уровня в стране и огромным количеством пустых банок из‑под энергетических напитков, он ведёт собственную войну против Сопротивления — так, как могут очень немногие.

И он её выигрывает — чего не скажешь о других фронтах.

Последние пять лет Джулиан тихо добивался от меня разрешения позволить Сойеру проанализировать данные образцов моей крови и крови Нокса. Когда он впервые позвонил, я предположил, что речь именно об этом. Или о получении доступа к крови моей Связанной — эта мысль не выходила у меня из головы с тех пор, как Вивиан впервые показала мне запись с камеры наблюдения. У меня возникает соблазн обсудить это с ней, но я также почти уверен, что в этом нет особого смысла. Она никогда на это не согласится, а я никогда не стану её принуждать.

Я обдумываю варианты, как затронуть эту тему с моей Связанной, когда прибываю в лабораторию Бенсона сразу после её закрытия. Джулиан встречает меня у входной двери, чтобы впустить внутрь. Он никогда не отличался особой разговорчивостью ни о чём, кроме своей работы, но молчание между нами кажется напряжённым. Оно явно не направлено против меня, но к тому моменту, как мы вместе выходим из лифта в его лабораторию, он практически дёргается.

Сойер сидит за компьютером, руки яростно бегают по клавиатуре, и, когда он не обращает внимания на наше появление, становится ясно, что он полностью поглощён задачей. Джулиан тоже не прерывает его — а значит, это связано с его большим открытием. Через минуту после нашего прибытия звонит телефон Джулиана. Когда его сын недовольно фыркает, он извиняется и уходит на звонок в свой кабинет, тихо закрывая за собой дверь.

Сойер ждёт, пока отец выйдет из комнаты, прежде чем заговорить со мной, — но я не уверен, намеренно ли это или просто он на мгновение отвлёкся от анализа данных и осознал, что я стою рядом.

— Вы уже встречались с этим парнем, Бэссинджером?

Чёрт. Меня.

Я делаю глубокий вдох и молюсь, чтобы мой голос звучал ровно и не выдал моих Уз, обнажив моё раздражение.

— Я встречался с ним несколько раз с тех пор, как его кровь внесли в общую базу данных.

Сойер медленно кивает, затем бросает на меня осторожный взгляд.

— Вы беспокоитесь, что он шпион? Вы же знаете, кто его тётя, верно?

Я сжимаю челюсти и бросаю на него мрачный взгляд.

— Если бы он не прошёл всю нашу проверку — проверку Грифа, — он бы никогда не попал в Дрейвен. Безопасность моей Связанной для меня важнее всего остального.

Он приподнимает бровь.

— Но не её комфорт, да? Запомню. Рад, что я не ваша Центральная Связанная… или моя сестра. По крайней мере, Сейдж могла бы поджечь вашу задницу, если бы вы попытались её чипировать. Бедная Фэллоуз. Получить самые сильные Связи в истории и не иметь ни единого шанса справиться с ними, если они окажутся мерзавцами.

Моё сердце стучит в груди, словно кувалда, а Узы внутри меня расширяются, пока не кажется, что грудь вот‑вот взорвётся от давления. Боже, рёбра практически трещат и стонут при каждом вдохе, и у меня кружится голова.

— Господи, Дрейвен, сядьте! Если вы собираетесь падать в обморок от малейшей доли ответственности, то вы пропали. Бэссинджер не упустит ни единой чёртовой детали. Он уже второй в моём списке фаворитов из Связанностей Оли. У меня слишком много детских фото с Гейбом, чтобы он мог проиграть, но остальные из вас — на самом дне… Подождите, нет, Шор хотя бы нормально отреагировал, когда Оли понадобился «Мидол». Чёрт, я забыл об этом. Бог знает как — он чуть не снёс мне голову только за то, что я постучал в её дверь… Знаете что? Я передумал: вы с братом — на последнем месте наравне. Вы — настоящее произведение искусства, Дрейвен!