Поступить в Университет Дрейвена в последний момент практически невозможно. Листы ожидания безумны, и даже если ты из семьи Высшего Уровня, процесс поступления, мягко говоря, суров. Поступить без использования связей моей Группы Связанных определённо входит в пятёрку моих величайших достижений. Я никогда не был особо успевающим учеником, к большому разочарованию моих родителей, но с того момента, как я узнал, что состою в Группе Связанной Дрейвенов, я вкалывал как проклятый, чтобы получить оценки, необходимые не только для поступления, но и для того, чтобы держаться где‑то в середине рейтинга студентов.

Я не хотел, чтобы кто‑то сказал, будто я использовал влияние Норта и Нокса как билет в лёгкую жизнь, а бизнес‑курсы, которые я планирую посещать в следующем семестре, будут бесценны, когда однажды я займу место отца в семейном строительном бизнесе. С тех пор я понял, что люди будут болтать всякую чушь независимо от обстоятельств, но главное — я знаю, что вкалывал и заслужил своё место.

Я не хотел разочаровать свою Связанную, но каким‑то образом я уже в этом провалился.

Ранний утренний воздух холодит мои голые руки и помогает отвлечься от спирали самоотвращения, в которой застряли мои мысли. Я даже обнаруживаю, что достаточно спокоен, чтобы терпеливо ждать у въезда на парковку, когда ужасный утренний трафик заставляет меня провести пятнадцать минут просто в ожидании места для парковки. Моё хорошее настроение длится ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти до общежитий, — и вокруг меня начинают шептаться.

До меня наконец доходит: Дрейвен официально больше не моё убежище от ужасной ситуации, ожидающей меня дома у родителей… это новый ад, который мне предстоит вынести.

Я отсекаю как можно больше этого шума, высоко держа голову и расправив плечи. Я притворяюсь, что это просто очередной раунд кампании против Дрейвенов, что Нокс снова вышел из себя из‑за какого‑то никчёмного члена совета и натравил на него своих кошмаров, и единственное, чем я могу помочь, — это возвести стену между Группой Связанных и остальным сообществом.

Я говорю себе, что это временно, и я найду способ доказать себя своей Связанной. Что бы я ни сделал не так, я найду способ это исправить. Что всего этого будет достаточно, чтобы убедить её тоже поработать над тем, чтобы вернуть наше доверие, что всё это поправимо и, может быть, она даже решит остаться без того, чтобы Норт её к этому принуждал.

По сути, я лгу себе.

Я делаю это, пока не смогу дышать, не чувствуя, что меня сейчас вырвет. Затем я делаю это, пока спокойствие, наложенное на каждый дюйм моего существа, не перестаёт ощущаться маской, пока напряжение в плечах не тает, и моя рука не дрожит, когда я поднимаю её, чтобы постучать костяшками в дверь её комнаты в общежитии, несмотря на десятки пристальных взглядов — зрелище, которое наверняка развернётся, когда моя Связанная откроет дверь.

Вся эта работа идёт прахом в ту секунду, когда я её вижу.

Ухмылка на её лице вздрогнула в тот момент, когда она видит меня, но я слишком занят попытками вспомнить, как вообще работают слова, чтобы особо об этом думать. Она не накрашена и не одета во что‑то броское, но моё сердце сжимается в груди независимо от этого. Чёрт, она ещё красивее, чем я помнил. Как это возможно? Каждый раз, когда мне удаётся приблизиться к ней, я пытаюсь запомнить каждый дюйм её совершенства, только чтобы у меня выбило дух из лёгких в тот момент, когда я снова стою перед ней.

Я смотрю на неё так, словно она — воплощение всех моих фантазий, а она смотрит на меня так, будто я — какой‑то отвратительный урод, выползший из её худших кошмаров. Чёрт, я практически чувствую в воздухе её отчаянное желание отстраниться от меня, и у меня волосы встают дыбом.

Снова оглядывая её, я включаю самый мерзкий настрой Нокса, используя годы наблюдения за тем, как он разрывает людей на куски, чтобы пройти через это.

Хоть моя грудь и болит при мысли о том, чтобы говорить со своей собственной чёртовой Связанной как‑то иначе, чем с уважением, я также не собираюсь просто позволять ей стоять там и разрывать меня на куски без боя.

— Лучше, чем в прошлый раз, когда я тебя видел, полагаю. Как прошла твоя первая ночь в общежитии?

Она пожимает плечами, её глаза всё так же холодны, как лёд, хотя она слегка прищуривается на меня:

— Нормально. Я спала на улице раньше, тут намного лучше.

Мои Узы тут же ударяют в рёбра: зверь внутри меня бушует при мысли о том, что она была там, одна и напугана.

Она выбрала это.

Она выбрала это вместо того, чтобы терпеть меня.

Чёрт, может, я не смогу этого сделать.

Я не могу вымолвить ни слова, лишь резко киваю ей головой, и когда я разворачиваюсь на каблуках, чтобы уйти, коридор мгновенно превращается в копошащийся улей «мы‑точно‑не‑подслушивали‑клянусь».

Мои Узы тянутся к её, извиваясь под моим контролем, когда я отдёргиваю её, но она протестует, словно в ответ на что‑то происходящее с её собственными Узами. Хотя это невозможно — я даже не чувствую её Уз или её Дара. Я не чувствую ничего, связанного с ней, — только отторжение.

Я с тем же успехом мог бы идти рядом с девушкой без Дара.

Но это пробуждает во мне любопытство, а может, и немного злости, поэтому вместо того, чтобы улизнуть, я проверяю, насколько твёрдо она на самом деле отвергает меня. Девушки тоже подыгрывают: половина из них — подруги детства, бросившие меня в тот момент, когда результаты моих тестов на кровь вернулись и вызвали страх перед Дрейвенами, но нельзя отрицать, что в Оли есть что‑то, выбивающее их из колеи. Они мгновенно хотят задавить её, и это вызывает во мне ярость — я разберусь с ними так или иначе, но прямо сейчас я хочу немного её подтолкнуть.

А она даже, чёрт возьми, не замечает.

Неважно, как сильно я давлю, неважно, сколько девушек хихикают, флиртуют и испытывают удачу со мной, — она не сбивается с ритма.

В тот момент, когда дверь за нами закрывается, я больше не могу сдерживаться и оборачиваюсь к ней с рычанием, предупреждающим, насколько я близок к потере контроля над своим Обращением:

— Тебе вообще хоть что‑то небезразлично? Ты заботишься хоть о ком‑то, кроме себя?

Любая из девушек в том общежитии уже с криками убежала бы от моего гнева. Чёрт, половина из них уже рыдала бы в истерике — настолько сильной, что побежала бы звать на помощь, — но моя Связанная просто смотрит на меня в упор, словно я ничто.

Отведя плечи назад, она оглядывает улицу, лишь бы не смотреть на меня:

— Если у тебя есть что‑то, что нужно сгрузить с души, тогда, может, сделаешь это сейчас?

Я хватаю её за руку, заставляя её взгляд резко встретиться с моим, и сую ей листок с номером телефона, но она злится только из‑за того, что я её трогаю, — а не из‑за того, что другая девушка проявляет ко мне интерес.

— Если бы какой‑то парень сунул свой номер телефона тебе в карман у меня на глазах, я бы перерезал ему чёртово горло. А ты стоишь тут, совершенно безразличная, и готова идти на чёртов урок?

Она не даёт мне ничего — по‑прежнему никакой реакции, даже проблеска от её Уз, до такой степени, что я уже не уверен, есть ли она у неё вообще… за исключением того, что моя собственные Узы буквально умирают от желания дотянуться до неё.

Она отвечает с абсолютным безразличием:

— То есть ты хочешь, чтобы я злилась из‑за девушек, флиртующих с тобой? Ты ведь даже не пытался их остановить. С какой стати мне должно быть дело до того, куда ты суёшь свой член?

Я почти Обращаюсь. Это ближе всего к потере рассудка с тех пор, как Грифон появился на пороге дома моих родителей, чтобы сообщить мне, что она ушла. Мне нужно уйти — прямо сейчас, чёрт возьми, — иначе я Обращусь и устрою кровавую бойню на весь квартал.

Не в силах сдержаться, я рычу на неё, оставляя её позади: глаза светятся белым, пока я изо всех сил пытаюсь удержать себя в руках.

— Нокс был прав. Ты просто эгоистичная сука. Что, чёрт возьми, мы сделали, чтобы получить такую Связанную, как ты?