ЧЕТЫРЕ

АТЛАС

Бесит вынужденно терпеть жизнерадостные и беззаботные настроения других студентов, разгуливающих по кампусу, но сегодня утром в воздухе витает что‑то такое, что заставляет мою кожу гореть от ярости. Дело не в том, что я не злюсь на всё одарённое сообщество Восточного побережья каждое утро, но то, как мои Узы зудят где‑то на задворках сознания сегодня, делает мои обычные разочарования в тысячу раз сильнее.

Однако я не могу позволить себе вызвать какие‑либо подозрения, поэтому, хоть это последнее, чёрт возьми, чего я хочу, я выдавливаю улыбку и делаю вид, будто прислушиваюсь к разговору моих так называемых друзей, которые идут вокруг меня.

Зария и Кайл всё ещё спорят о нашем групповом проекте по курсу «Политические стратегии», а Уокер бесцельно листает что‑то в телефоне, позволяя Кайлу вести себя на занятия — тот держит его за плечо. Должно быть легче лёгкого проводить утро вот так, вместе с ними — тремя моими ближайшими друзьями, с которыми я прошёл через всё, — но мои ботинки будто налились свинцом.

Только отчаянная необходимость держать в тайне свои планы побега заставляет меня каждое утро тащить себя на занятия. Сейчас меньше всего мне хочется вставать в семь утра, сидеть в лекционном зале с пятьюдесятью другими Одарёнными и слушать, как какой‑нибудь козел нудно вещает о пропаганде Сопротивления, будто от этого зависит вся его жизнь. Справедливости ради, возможно, так оно и есть.

Колледж Басселл уступает по уровню образования для Одарённых только университету Дрейвен, и общеизвестно, что сюда принимают только студентов из семей Высшего эшелона. Также ни для кого не секрет, что каждый Одарённый, который здесь учится, лоялен Сопротивлению — или происходит из семьи, которая ему лояльна. Возможно, это не кажется важным различием, но траектория всей моей чёртовой жизни перевернулась, когда я осознал, насколько огромен этот разрыв… и на чьей стороне стою я.

Мои мысли постоянно возвращаются к этой проблеме, как бы я ни старался не зацикливаться на ней, а вид улыбающихся лиц вокруг — словно пощёчина. Я провёл всю жизнь с этими Одарёнными; я прекрасно понимаю, что половина из них даже не осознаёт, откуда берутся деньги их родителей или кому они их на самом деле отдают на Гала‑вечерах, на которые нас всех заставляют ходить.

Ну, это тоже не совсем правда. Пока остальную часть сообщества атакуют ежедневно и в новостях постоянно сообщают о том, как Одарённых похищают прямо с улиц, никто из студентов вокруг меня не выглядит обеспокоенным. Они все знают, что их безопасность гарантирована, и, если они похожи на меня прежнего, они счастливы жить в блаженном неведении о том, какой ценой они эту безопасность обеспечили.

Шесть месяцев назад, до того как я нашёл на компьютере матери журналы пыток моей Связанной, содержавшейся в лагерях Сопротивления, я бы сказал, что моя жизнь идеальна. Что и я сам идеален.

После жестокого пробуждения к реальному миру я невольно составил подробный отчёт о своих недостатках. Это единственное исследование, которое я провёл с начала семестра, и, если бы его оценивали, я был бы впереди всех.

Начинается он, конечно, со списка черт, которые во мне очень напоминают моего морально испорченного отца, и, к сожалению, этот список длинный. Отвратительно длинный; настолько длинный, что хочется избегать зеркал любой ценой и бежать к психотерапевту.

Последние дополнения включают мою самонадеянность — за то, что вообще думал, будто смогу жить среди Одарённых здесь, на Восточном побережье, не присягая на верность делу, — и моё сознательное игнорирование вещей, которые до боли очевидны: если Сопротивление не злодеи, то почему они похищают Одарённых с улиц? Если бы они их спасали, как утверждают, Одарённые не содержались бы в лагерях против своей воли.

Возможно, самое обидное во всём этом то, что я провёл двадцать лет среди этих морально разложившихся мерзавцев и имел практически неограниченный доступ к их разговорам на званых ужинах, но никогда не обращал внимания ни на что, что могло бы пригодиться. Я был слишком занят тем, что воровал алкоголь и напивался со своими разгульными друзьями.

В очередной раз я подвёл свою Связанную ещё до того, как удостоился чести с ней встретиться.

Груз этой неудачи давит на грудь, словно полуприцеп. Я больше её не подведу; чего бы это ни стоило, я вытащу её из лап Сопротивления и буду держать в безопасности рядом с собой.

— …Дрейвен, но какого чёрта он здесь делает… — я резко вырываюсь из собственных мыслей из‑за упоминания этого имени и резко обрываю разговор:

— Какой Дрейвен? Член Совета или профессор?

Мой голос звучит слишком резко даже для моих собственных ушей, и Зария приподнимает бровь:

— Очевидно, я имею в виду Норта Дрейвена. Кому вообще есть дело до его вырожденца‑брата?

У меня внутри всё проваливается.

Он никогда раньше не пытался сюда приехать — с тех пор, как явился сообщить, что наша Связанная пропала из больницы.

Отец не пустил его на порог.

Когда я слишком долго молчу, Зария раздражённо фыркает:

— Да какая разница, Басс? С каких пор тебя вообще волнуют Советы? Последнее, что я слышала, — ты загоняешь отца в могилу, избегая Гала‑вечеров, будто от этого зависит твоя жизнь.

Она всё ещё злится из‑за того, что я прекратил дополнительные привилегии в нашей дружбе, поэтому даже не пытается скрыть язвительность в тоне. Кайл переглядывается между нами, всё ещё озадаченный тем, что я положил этому конец и вызвал волны в нашем маленьком, но когда‑то сплочённом кругу. Я не могу ему сказать, что нашёл свою Связанную, и уж точно не могу сказать, что даже мысль о другой девушке вызывает у меня отвращение. Стыд всё ещё сжимает внутренности из‑за моих мелочных и злобных поступков, пока она подвергалась пыткам, — поступков, спровоцированных нашим предположением, будто она бросила своих Связанных, тогда как правда в том, что она сделала всё возможное, чтобы защитить нас всех.

Я потеряю контроль над своим Даром и разнесу здание, если в ближайшее время не возьму себя в руки.

В отличие от улыбки, усмешка легко растягивает мои губы.

— Избегать маленьких вечеринок моего отца — это детская забава по сравнению со стрессом, который вызовет у старика встреча с кем‑то из Дрейвенов. Он уже несколько недель донимает меня из‑за оценок — что может разозлить его сильнее, чем увидеть монстра вблизи? Где прятался Дрейвен?

Зария и Кайл оба смеются, а Уокер наконец отрывается от телефона и одаривает меня ухмылкой:

— Тебе повезло, Басс: мы как раз идём к нему.

Он поворачивает телефон экраном ко мне, показывая фото печально известного Одарённого с пустыми глазами — эквивалента бугимена для всего одарённого сообщества страны. Он стоит с небольшой группой тактического персонала на ступенях лекционного зала, к которому мы направляемся. Этого достаточно, чтобы подтвердить: он здесь из‑за меня. Что‑то произошло в Группе Связанных — что‑то достаточно серьёзное, раз он меня ищет. Но это не единственный знак.

С ним стоит Грифон Шор.

Уокер убирает телефон в карман прежде, чем я успеваю до конца изучить фото, но до здания нам всё равно осталась всего минута, так что я делаю вдох и стараюсь не выглядеть так, будто тороплюсь туда.

Как только двор и ступени политического корпуса попадают в поле зрения, становится ясно: Дрейвен всё ещё там. Студенты мгновенно стихают, едва их взгляды натыкаются на него. Они на цыпочках обходят его стороной, оставляя широкий периметр, словно он может наслать на них кошмар, если подойти слишком близко, перешёптываются и бормочут что‑то, будто не могут поверить, что он здесь.

Моя Узы спокойны — чудо, учитывая, насколько бурно они ощущались всё утро. Я закатываю глаза на эту перепуганную чрезмерную реакцию других Одарённых, но, когда оборачиваюсь к своим так называемым друзьям, чтобы съязвить насчёт них, вижу, что Кайл и Уокер побледнели, а Зария выглядит так, будто её сейчас стошнит. Я снова бросаю взгляд на небольшую группу, но не вижу в этом человеке ничего, что оправдывало бы их реакцию.