Чёрт, я никогда не хочу забывать это чувство.

Я поддерживаю её шутливый тон с многообещающей ухмылкой:

— Если это не твоё «симпатично», то не думаю, что готов к настоящему варианту.

Осторожно беру её за бёдра, чтобы отвести обратно в комнату — это единственное безопасное место, куда можно положить руки, учитывая, как она жестикулирует. Лёгкий вздох, который она издаёт, врезается в мою душу.

Она наклоняется, чтобы поднять сумку с пола, будто пытается привести мысли в порядок, и я жду ровно столько, сколько нужно, чтобы она выпрямилась, — а затем забираю сумку и перекидываю через плечо. Движение получается плавным, вовсе не неловким, несмотря на то, как она смущается. Но я уже решил, как буду с ней обращаться, и не отступлю.

Разве что она попросит — и только если это будет нужно ей самой. С того момента, как я впервые заговорил с ней по телефону, все её возражения сводились к тому, что она доставляет мне и другим её Связанным неудобства. Это не просто неверно — это даже невозможно, а если бы и было возможно, ничего бы не изменилось. Я хочу, чтобы она доставляла мне неудобства. Хочу быть тем Связанным, к которому она обращается по любому поводу, тем Связанным, которому она доверяет свои сильные и слабые стороны. Хочу быть тем, кто скажет ей: «Я жажду всего этого» — и хочу, чтобы она знала: это правда, такая же несомненная, как восход солнца по утрам… потому что это так и есть.

Вот почему двигаться в её темпе — это не то, что я делаю скрепя сердце или уступаю в надежде, что она меня за это вознаградит или что‑то столь же мерзкое. Это единственный путь вперёд для Группы Связанного, которую я хочу создать. Независимо от того, буду ли я её единственным Связаннымили нет.

— Я могу сама это нести, знаешь, — говорит она, краснея и не решаясь встретиться со мной взглядом.

Впервые она ведёт себя со мной смущённо, и мне хочется кого‑нибудь убить. Чёрт, мне хочется забить остальных её Связанных голыми руками до смерти — и меня по‑настоящему задевает мысль, что я должен делить эту идеальную девушку с кучей высокомерных, эгоистичных подонков, которые не поставят её на первое место, даже если от этого будут зависеть наши жизни. Это невыносимо.

С лёгким, нарочитым весельем — которого я совсем не чувствую, но твёрдо намерен продемонстрировать ради её комфорта, — я усмехаюсь и пожимаю плечами:

— Да, но сегодня ты позволишь это сделать мне. Я вроде как надеялся, что мы проведём день здесь, чтобы ты могла узнать меня получше. Но если ты настаиваешь на том, чтобы пойти куда‑то, тогда позволь мне немного позаботиться о тебе.

Её румянец становится ярче, и она отводит взгляд:

— Мне нельзя пропускать занятия. Из‑за GPS‑трекера Норт узнает, и он лично придёт сюда, чтобы меня наказать.

Даже её прерывистый голос не может отвлечь меня от яростной реакции — и, как и другие границы, которые она чётко обозначила, это тоже моя граница.

Никто не будет так обращаться с моей Связанной. Точка. Ни я, ни Норт Дрейвен, ни один чёртов Одарённый, когда‑либо ходивший по этой земле.

— Да, я скоро это исправлю для нас обоих. Может, Норт и входит в Совет на этой стороне страны, но моя семья контролирует Совет на Восточном побережье. Если он будет вести себя как подонок, я заберу тебя с собой домой, а они могут гнить здесь, насколько мне не всё равно.

Дрожь пробегает по её телу, её рот на секунду приоткрывается, словно приглашая, прежде чем она успевает ответить:

— Если бы я думала, что мы можем это провернуть, я бы полностью согласилась. Но у меня такое чувство, что Норт Дрейвен никогда не опускается до компромиссов.

Будь я проклят, но я не могу удержаться: убираю волосы с её лица и целую в щёку.

— Солнышко, мне наплевать, чего хочет Норт Дрейвен. Если он встанет у меня на пути или расстроит тебя, я его хорошенько проучу.

Она замирает от моей близости, но когда я отстраняюсь, она покачивается на ногах, будто отчаянно хочет сохранить связь между нами, — хотя явно пытается найти безопасный способ дистанцироваться из‑за своих страхов. Её страхи мне уже хорошо известны, и именно поэтому я отстраняюсь без малейших колебаний или разочарования. Но есть ещё неописуемая эйфория, которая почти опьяняет меня, когда я понимаю: она инстинктивно пытается вернуть мои губы к своей коже. Чёрт, наблюдая, как её ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках, почти тая от такого крошечного жеста, я мог бы умереть прямо сейчас у её ног и знать, что мои убеждения насчёт моей любимой Связанной — не просто фантазия, в которую так отчаянно пыталась меня убедить мама.

Встряхнувшись, будто выходя из оцепенения, она быстро смотрит на меня, затем отводит взгляд, и её голос звучит чуть прерывисто:

— Нам стоит идти на занятие. Я не хочу отставать.

Я протягиваю ей руку, уже приготовившись к ответу, если она откажет мне, и почти бью кулаком в воздух, когда она просто вплетает свои пальцы в мои. Она спокойна и уверена, даже когда мы вместе выходим из комнаты, и доверяет мне, что я не стану выдвигать новых требований.

Затем всё это прекрасное спокойствие испаряется в воздухе, и насилие снова овладевает мной.

Я мгновенно узнаю Шифтера, идущего к нам, но даже если бы я никогда его раньше не видел, я бы понял, что он — ещё один Связанный, привязанный к моей Центральной. Мои Узы реагируют на его появление, но не на него самого: они чувствует скорбный стон внутри моей Связанной, то, как она ломается внутри из‑за этого проклятого идиота, и реагирует на её боль. Я хочу утешить её, унять эту агонию, выбить жизнь из Габриэля Ардерна за то, что он так слеп к её нуждам.

Я не могу этого сделать, но когда его взгляд падает на наши сплетённые руки, я вижу, насколько легко этого простака прочитать. Чёрт, боль и кипящая ревность выплескиваются из него и ударяют в меня, как волна. Вокруг нас начинают перешёптываться, и я обращаю достаточно внимания, чтобы понять: может, он и золотой мальчик кампуса, но его Группа Связанного сделала его мишенью для их недоверия и страхов.

Может, я и не могу ударить его, но я могу причинить ему куда большую боль — и я никогда не претендовал на звание «более благородного человека». Нет. Я с радостью получу билет в ад прямо сейчас, лишь бы сбить его с этого маленького пьедестала жалости к себе.

Мягко сжимая руку моей Связанной в знак поддержки, я пристально смотрю на этого ревнивого подонка и наклоняюсь, чтобы прошептать Оли на ухо:

— Запри дверь, солнышко.

Даже при оценивающем взгляде он воспринимает её почтение ко мне как пулевое ранение в грудь. Пока она отворачивается, возится с ключами, он слишком поглощён болью, чтобы осознать, сколько свидетелей видят, как он спотыкается.

Я ухмыляюсь.

Он теряет рассудок.

Моя Связанная мгновенно напрягается от рыка, который он издаёт, и, боже, в любой другой ситуации все ставки были бы сняты. Я оторвал бы ему голову с плеч и наслаждался тёплым душем из его крови. Шифтеры — самые приятные противники для драки, потому что они никогда не видят меня идущим. Они — не более чем безмозглые животные, и маниакальная ярость, уже заполняющая его глаза, говорит мне всё, что нужно знать.

С насмешливым смешком я растягиваю слова:

— У Оли сегодня нет нужды в её надутом тюремщике, Ардерн, так что проваливай.

Как по часам, сияние Шифта загорается в его глазах, но прежде чем я успеваю позлорадствовать или поддразнить его ещё сильнее, моя Связанная резко вдыхает. Это определённо не страх — по крайней мере, не за свою безопасность. Скорее, она знает, что последствия этой стычки будут серьёзными, и именно этого она боится. Я ненавижу их всех, но знаю, что во всём виноват Норт Дрейвен. Этот подонок может подавиться своим самомнением, насколько мне не всё равно.

Прежде чем я успеваю заверить её, что не позволю ничего с ней случиться, Ардерн рычит в ответ:

— Не указывай мне, что я могу и не могу делать со своей Связанной, Бэссинджер.

Оли почти дрожит, поэтому я обнимаю её за плечи и прижимаю к себе — так близко, как только могу, не нарушая границ, которые она обозначила всего несколько минут назад.