Во всех своих исследованиях я фокусировался только на моей Связанной и на том, что на неё влияет. Так что, хотя я отлично знаю, какие предупреждающие знаки искать в других Связанных, я никогда не вникал во взаимосвязи между остальными Связанными в Группе. Мне на них наплевать, и так будет всегда. И даже если бы они не начали эту кампанию неуважения, боли и стыда в отношении моей Связанной, мне всё равно было бы на них наплевать.

Мне не нужны друзья. Мне нужна она.

Но то, как я могу читать этого подонка, словно книгу, даже когда наша единственная связь — телефонный разговор, кажется… лишним. Большим, чем должно быть. Близостью, которой у меня не должно быть и которую я определённо не хочу — если только моя Связанная во мне не нуждается.

Моя неизменная черта — чёткая граница.

Его ответ, когда он наконец приходит, ровный, выверенный, будто он готовился к задаче «управлять Бэссинджером» с тех пор, как тот тест на кровь связал нас вместе:

— Хотя я понимаю побуждения, движущие вашими действиями, университет Дрейвена — лучший вуз для Одарённых в стране и стабильно входит в тройку лучших в мире. Как минимум ваше предположение о переводе сюда наивно и ошибочно. Набор закрыт, все группы заполнены, и я сомневаюсь, что вы подпишете договор о поведении студента.

Я смотрю прямо в камеру, а ухмылка на моём лице становится шире:

— Согласно Закону о Центральных Связанных 1891 года, запрещено изолировать Центральную Связанную в личных целях для любого Связанного из крупной Группы. Поправка 1942 года запрещает задерживать Центральную Связанную и ограничивать её передвижения без единогласно принятого Советом постановления. И, моя личная любимая, поправка 1987 года гласит, что запрещено вести наблюдение за Центральной Связанной без её явного и постоянного согласия — будь то средствами Одарённых или обычными технологиями. Ваш дед подписал этот закон, не так ли? Вы, должно быть, в ярости.

Клянусь жизнью моей Связанной: резкий вдох, который он делает, ударяет по моей крови, как порция чистой эйфории — кайф лучше, чем от любого наркотика. Я делаю паузу ровно настолько, чтобы он осознал сказанное, прежде чем продолжить:

— Вы не думали, что я знаю её права, да? Вероятно, вы не думали, что меня это волнует. Но позвольте мне выразиться предельно ясно, Дрейвен: моя Связанная — самая важная Одарённая, не только для меня, но и для всего сообщества. И если вы продолжите в том же духе и будете причинять ей боль, вы пересмотрите своё представление о том, что самое худшее может с вами случиться. Действия Сопротивления жестоки, но они ничто по сравнению с тем, что я сделаю ради этой Связанной. Слышите меня? Вы слишком заняты заботой о своей репутации, чтобы быть тем Связанным, в котором она нуждается. Но мне наплевать, что вы думаете обо мне, о моей семье, о сообществе и о любом чёртовом Одарённом, который когда‑либо жил.

Он фыркает:

— Она сбежала…

Я перебиваю его, хорошо подготовившись к этому аргументу:

— От вас. Я знаю, что это были вы, потому что она видела все наши имена и оставалась на месте. Она ушла только тогда, когда медсестры сказали ей, что вы уже в пути. Думаете, я не просмотрел эти записи с камер столько раз, что у меня чуть глаза не лопнули? Это ваша вина, Дрейвен. Это ваше проклятие, которое я был вынужден нести, и теперь этому конец. Я буду на её занятиях сегодня и буду продолжать их посещать, пока она сама не решит остановиться.

Ложь, но правду я должен говорить только ей. Однажды я расскажу ей обо всём этом разговоре и о том, почему я так поступил. Если она разозлится или расстроится из‑за этого, я заплачу цену десятикратно. Сейчас же моя Связанная нуждается в моей защите от этих подонков.

Опять же, я не знаю как, но эта ложь попадает в него точно в цель и наносит куда больший урон, чем я ожидал, — но это ощущается лишь как бонус. Он заслуживает гораздо, гораздо худшего.

Я тихо смеюсь, и в каждом слове сквозит насмешка:

— Единственное мнение, которое имеет значение, — её… Или вы хотите сказать, что игнорируете права Центральных Связанных? Интересно. Интересно, как вы оправдаетесь после того, как я расскажу всему сообществу Одарённых о ваших угрозах в адрес вашей же Связанной. Яблоко недалеко падает от гнилого дерева, не так ли?

Наконец он снова обретает голос, но на этот раз ярость обнажена и растёт с каждым слогом:

— Если что‑то здесь и интересно, так это ваш выбор слов, а вы даже этого не видите. Гнилое дерево всё равно пустило корни и выросло во что‑то благородное и питательное, лишь затем увянув при неблагоприятных обстоятельствах. Я бы никогда не счёл родословную Бэссинджер чем‑то питательным. Насколько я вижу, Афина — не единственный инвазивный паразит…

Удовлетворённый тем, что вывел его из себя, я вешаю трубку и перевожу телефон в беззвучный режим, прежде чем сунуть его в карман — туда, где он и все заботы Дрейвена могут умереть, насколько мне не всё равно.

А затем, что важнее всего, я стучу в дверь комнаты общежития Олеандр Фэллоуз.

Приглушённые звуки её движений пробиваются сквозь прочную дверь на минуту, прежде чем звуки отодвигаемых засовов наполняют меня облегчением. Не только потому, что она здесь и впускает меня, но и потому, что у неё есть эта дополнительная защита, чтобы оставаться в безопасности. Может, у Дрейвена здесь ползают его ТакКоманды, но я знаю, на что способно Сопротивление… И я не доверяю никому охранять мою Связанную, кроме себя.

Затем дверь открывается — и всё, кроме моей Связанной, перестаёт существовать.

Её волосы в реальности ещё светлее, почти светящиеся белым. Её глаза — захватывающе голубые, ясные и чуть расширенные, пока она осматривает меня, а идеальные очертания её губ почти не дают оторвать от них взгляд.

Боже, она чертовски прекрасна — и она моя.

Я ожидал подобной реакции, когда наконец встану перед ней, но ощущать это — совсем другое. Волнение в крови, тяга моих Уз, отчаянно тянущихся к ней, — нет ни единой клетки в моём теле, которая не была бы притянута к ней.

Её тело тоже слегка наклоняется ко мне, будто она не может не потянуться ко мне, и мне хочется ликовать.

Маленькие шаги.

Она боится Связи, боится, что её Дар станет сильнее, боится связей, которые могут привести Дэвиса к ней снова. Мы построили прочный фундамент вместе, благодаря расстоянию между нами. Теперь мне нужно доказать ей свою ценность, и этого не случится, если я брошусь к ней в ту же секунду, как увижу. Мне нужно не просто уважать её границы, но яростно защищать их вместе с ней.

Держать других Связанных подальше от неё, может, и не инстинктивно, но я сделаю это с чёртовым удовольствием — ради неё.

Когда она замирает на мгновение дольше, чем я, триумф наполняет мою грудь, пока я не начинаю глупо улыбаться ей, когда наши взгляды наконец встречаются, и она почти встряхивается, выходя из оцепенения.

— Ну, чёрт возьми! В жизни ты выглядишь ещё лучше, и, скажу тебе, я был чертовски впечатлён твоей фотографией, — растягиваю я слова, потому что, может, я и не готов давить на её границы, но и не собираюсь терять ту игру флирта, которую так усердно выстраивал с ней.

Она фыркает в ответ, бросая на меня взгляд, который мгновенно разжигает во мне огонь, который я никогда не захочу потушить:

— Ты мог бы позвонить заранее и предупредить, что придёшь! На мне йога‑штаны, чёрт возьми! Я могла бы хотя бы попытаться выглядеть симпатично.

Она больше чем симпатична — она настоящая сирена, даже во всех этих слоях одежды. И я хочу вытащить её из этой змеиной ямы, прежде чем кто‑то из этих подонков сделает что‑нибудь глупое — например, позвонит Дрейвену, чтобы тот прервал нас. Каждая девушка, которую я когда‑либо знал, находила мои габариты пугающими, даже не зная, какой у меня Дар, но моя Связанная явно — нет. Когда она запрокидывает голову, чтобы удержать мой взгляд, не кажется, что она смотрит на меня снизу вверх.

Мы равны во всех смыслах, идеально подходим друг другу. И когда я подхожу к ней ближе, оттесняя обратно в комнату подальше от множества любопытных глаз, наблюдающих за нами, она лишь ещё сильнее наклоняется ко мне.