Она не напрягается, не отталкивает меня, не издаёт ни звука протеста.

Он почти взрывается изнутри.

Я дёргаю чеку гранаты — последний толчок с обрыва, чтобы его неуверенность поглотила его, вбивая в головы новую реальность, с которой они все теперь сталкиваются: я здесь, чтобы защитить мою Связанную от них всех.

— Никому не нужен надутый придурок, плетущийся за ними, так что уходи, Ардерн. Сделай это, пока я тебя не заставил. Ты действительно не хочешь, чтобы я тебя заставлял.

***

Мой первый день с моей Связанной — просто идеален.

Ничто не омрачает восторга от того, что я рядом с ней и впервые ощущаю вкус нашей будущей жизни. Ни присутствие Ардерна, словно мокрая тряпка, ни тупое разглядывание нас другими студентами, ни даже шквал подозрительных взглядов со стороны солдат ТакКоманды Дрейвена. Несмотря на то что я всё это замечаю, мой восторг остаётся нетронутым.

Так продолжается до тех пор, пока я не провожаю мою Связанную обратно в её комнату в общежитии и наконец‑то не нахожу минутку, чтобы как следует оглядеть это место.

Это чёртова лачуга.

Если не считать физического насилия, я никогда не видел столь отвратительного проявления пренебрежения к Связанной — и это исходит от так называемого добропорядочного члена Совета.

Кровать крошечная, отчётливо видны острые концы пружин матраса, а кроме небольшой стопки аккуратно сложенной одежды комната совершенно пуста. У неё ничего нет.

— Как, чёрт возьми, я не заметил, насколько всё плохо, ещё утром? Собирай сумку, Оли. Ты переезжаешь ко мне.

Звук, который она издаёт, похож на нервный всхлип, замаскированный под смех:

— Я не могу этого сделать! Меня поселили сюда по решению Совета, они за это платят. У меня нет ни денег, ничего. Мне не разрешат устроиться на работу.

Категорически нет.

Я должен вытащить её отсюда. Прямо сейчас. Чёрт, я должен сжечь это здание дотла за то, что оно посмело так обращаться с моей идеальной Связанной.

— Собирай сумку. Похоже, они и так не дали тебе здесь почти ничего, так что всё поместится в твой спортивный мешок. Ты едешь со мной сейчас, а с Советом я разберусь, если у них будут вопросы. Ты моя Связанная, я о тебе позабочусь.

Её щёки мгновенно заливает стыд:

— Тебе не нужно этого делать, я могу о себе позаботиться. Ну, могла бы, если бы Норт разрешил мне работать. Мне как‑то… скучно сидеть здесь целыми днями.

Я отказываюсь позволять себе чувствовать хоть малейший укол отторжения из‑за её слов, потому что исходящая от неё тоска заставляет мою кровь кипеть в венах. Это не Центральная, которая не доверяет своему Связанному заботиться о ней, — это девушка, которую унизили опьянённые властью подонки, которые должны были её защищать и ставить выше всего, но позволили собственной гордыне встать на пути.

Если бы её благополучие, счастье и жизнь не зависели от их выживания, я бы их всех убил.

Подхватив её под локоть, я веду её к этому кошмару, на котором ей приходится спать. Почти невозможно сдержать импульсивное желание перекинуть её через плечо и унести из этого места, поэтому я убеждаю себя: если я успокаиваю её и предельно нежен с ней, одновременно физически побуждая к действию, это нельзя считать тактикой контроля.

Я почти сам в это верю.

— Собирай вещи. Мы разберёмся, как устроить тебя на работу позже, когда ты будешь подальше от этой дыры. Для меня будет честью заботиться о тебе, пока ты встаёшь на ноги, Оли. Разве ты не сделала бы то же самое для меня?

Её ответ мгновенный, твёрдый и именно то, что я всегда хотел услышать:

— Ну конечно, но другие разозлятся из‑за того, что ты это делаешь, и… я не могу установить Связь с тобой. И не могу объяснить почему. Это полный бардак.

Я усмехаюсь, но только потому, что это явно не первый раз, когда ей приходится устанавливать границы в отношении Связи, — однако я точно первый, с кем ей ненавистно это делать. Я чувствую притяжение между нами, то, как она практически вращается вокруг меня, и, как бы сильно я её ни желал, мне этого достаточно… пока. Пока она не будет готова и не обретёт уверенность не только в наших отношениях, но и в своих собственных способностях контролировать Узы. Я не хочу устанавливать Связь за её счёт.

Я — не мой чёртов отец.

— Мы разберёмся с нашей Связью, когда будем готовы. Ты ничего мне не должна, Оли. Мне нужно, чтобы ты поняла: мне наплевать, что они думают. Меня волнует наша Связь. Меня волнует, что я узнаю тебя, и мы вместе принимаем решения. Моя квартира не роскошная, это просто жильё, но оно лучше этого. И мы сможем есть нормальную еду, а не ту дрянь из столовой, которую нам пришлось давиться.

Это почти подло, но я уже знаю, что еда для неё важна, и мысль о настоящих приличных блюдах оказывается достаточной, чтобы она наконец начала собирать вещи. Она бережно, почти благоговейно кладёт в сумку последние два свитера, почти нерешительно укладывая их поверх остальной одежды, которую она небрежно запихнула раньше, — и очевидно, что эти свитера принадлежат кому‑то из других Связанных.

Это верный признак гнездования.

Чёрт.

Если она уже сформировала достаточно сильную связь с кем‑то из них, мы рискуем столкнуться с синдромом отмены, когда уедем. Мне нужно знать, насколько всё серьёзно, прежде чем мы сбежим, — сильная абстиненция может убить или навсегда вывести из строя Несвязанных Центральных, которых разлучили со Связанными.

Я надеялся, что их жестокое поведение и её изоляция помешают гнездованию зайти так далеко. Мне отчаянно хочется знать, кто из них это, — потому что, хотя особого предпочтения нет, здесь есть очевидные «худшие сценарии».

Нокс Дрейвен, вероятно, уже сегодня вылетел бы на другой конец света, если бы подумал, что это причинит боль и страдания моей Связанной.

Единственный плюс его отказа и полного отстранения от неё в том, что это делает крайне маловероятным, что они связаны с ним.

Скорее всего, это тот надутый идиот Ардерн.

Я скрываю раздражение и разочарование за маской спокойствия, забирая у неё сумку, перекидывая её через плечо и снова отмечая, как она суетится вокруг неё. Отчасти из‑за моего уважительного отношения, отчасти из‑за содержимого сумки — это не сулит ничего хорошего для моих планов поскорее выбраться отсюда.

Когда мы выходим из этой дрейвенской камеры пыток, одна из девушек, которую я видел утром, топчется в коридоре с телефоном в руке — будто отчитывается тому высокомерному подонку. Честно говоря, до смешного легко её прогнать. Впрочем, я отвлекаюсь от самодовольства, потому что моя Связанная тихонько хихикает, без колебаний вкладывает руку в мою и позволяет мне увести её из этого места.

— Пойдём, солнышко, давай выбираться из этой дыры к чёртовой матери.

Я с трудом сдерживаю ярость, пока сажаю её в машину и везу к себе в квартиру. Даже после того, как я убрал её сумку и показал ей жильё, видно, что она всё ещё нервничает и смущается. Я продолжаю поддерживать тот лёгкий, непринуждённый тон, который был у нас весь день, пока она не расслабляется. Стараюсь, чтобы в общении не было никаких ожиданий или осуждения. Уважать мою Связанную для меня легче, чем дышать, — сложно лишь делать это так, чтобы моё уважение не приняли за отсутствие интереса. Моё намерение — построить полноценную, насыщенную жизнь с моей Связанной, и это включает установление Связи.

Но я не тороплюсь — не тогда, когда это может навредить ей.

Она учится часами, будто от этого зависит её жизнь. Я скорее умру, чем стану прилагать усилия на занятиях Дрейвена или позволю его мелким подколкам заставить её так надрываться. Но когда я недовольно ворчу по этому поводу, она чётко даёт понять, что ею движет не стыд, а злость, — и я отступаю. Вместо этого я нахожу другие способы не отвлекать её и останавливаюсь на том, что откровенно любуюсь ею, пока она растянулась на полу перед диваном. Я запоминаю каждый дюйм её тела, который вижу: начинаю со ступней, болтающихся в воздухе, и постепенно поднимаю взгляд выше. Я почти корчусь от отчаяния и удовлетворения, ликуя из‑за своей Связанной — она не могла бы быть ещё совершеннее.