Нетрудно смотреть на этого типа свысока, но дело вовсе не в одержимости сообщества Одарённых системой Уровней и семейными именами. Дело в садистском блеске в его глазах — его невозможно не заметить. Он мне знаком, и это сжигает дискомфорт в животе, пока я не забываю, что вообще его испытывал.

С высокомерием, которое только Бэссинджер может нести так, будто это Дар, я отвечаю ему тоном, который можно описать лишь как «слишком богатый, чтобы волноваться»:

— Я сейчас же увижусь с Максимом.

Ни вопроса, ни колкости, ни просьбы, дающей им хоть каплю власти, — только то, чего я хочу.

Это действует как удар: маниакальные глаза загораются ярче, волна недоверия прокатывается среди остальных Одарённых — судя по вздохам и недовольному бормотанию. Затем раздаётся звук открывающейся двери, и всё замирает. Жутко до чёртиков: внезапно наступает полная тишина, словно весь грузовой двор перестаёт дышать, перестаёт существовать из‑за того, кто, чёрт возьми, только что вошёл в этот крошечный офис.

Должно быть, это Максим — Нейро, которому я только что заплатил королевский выкуп.

После мгновения этого леденящего ужаса — ровно столько, чтобы я понял: он делает это нарочно и получает от этого удовольствие, как больной ублюдок, — новоприбывший говорит:

— Отойди, Иван. Он заплатил свою цену, и тебе следовало знать, что не стоит играть с таким голубокровным. Возраст не сравнится с наследием и правом рождения, не так ли, Бэссинджер?

Моё тело каменеет, а инстинкты вопят, чтобы я бежал.

Я ещё даже не видел этого человека, но уже знаю: это не тот Одарённый, с которым я хочу иметь дело. Даже мои Узы гудят в груди, будто проснулась, а обычно Узы так себя не ведут. Дело не в том, что он говорит, и даже не в презрении, сочащемся из его тона, а в нити силы, которая буквально вибрирует в каждом слове.

Возможно, я унаследовал Дар своего отца, но в основном меня воспитывала мать‑Нейро, и я слышал этот особый звук миллион раз в жизни. Я точно знаю, что он означает. Если слухи о том, на что способен Максим, правдивы — а я уже знаю, что это так, — то он уже в сознании стоящих вокруг Одарённых, и велика вероятность, что он уже прощупывает мои собственные защиты. Мама назвала бы его неотесанным прямо в лицо, но я никогда не встречал Нейро, который не проверял бы окружающих Одарённых сразу, чтобы выяснить, какие секреты можно раскрыть, и мама не была исключением — просто она достаточно сильна, чтобы оставаться почти незамеченной.

Именно так мои собственные барьеры стали такими крепкими.

Не обращая внимания на полный хаос, творящийся у меня в голове, Иван бросает на меня последний раздражённый взгляд, прежде чем отступить в сторону, дёргая головой в сторону бездомного вида мужчины, чтобы и тот сдвинулся с места. То, как они мгновенно смирились, запуганные одним лишь появлением этого Одарённого, в любой другой день заставило бы меня рассмеяться им в лицо.

Но не сегодня.

Не тогда, когда на кону мой побег к моей Связанной, потому что если это не сработает, я не смогу пойти к ней, не рискуя привести к ней отца и Сайласа Дэвиса, а я никогда этого не допущу.

Максим выходит из офиса, но не сразу обращает на меня внимание и даже не смотрит на меня. Вместо этого он жестом велит остальным оставить нас, плотно закрывая за ними дверь, пока мы не остаёмся вдвоём. Когда он наконец поднимает на меня взгляд, это не осторожный осмотр, как у остальных. Он просто смотрит на меня и ждёт.

Я не могу не пялиться на него в ответ, как идиот.

На целый фут ниже меня, он худее, чем я, в его фигуре совсем нет мышц, и всё же ни у кого не возникнет мысли, что ему не хватает присутствия. Словно его Дар стоит в комнате вместе с нами, несмотря на то, что его глаза едва светятся. Моя мама тоже овладела этим навыком, выработав порог чувствительности, чтобы её глаза больше не светились, когда она использует низкий уровень силы. Она может заставить умы вокруг себя верить, что её манипуляции — это правда, и без явного признака действия её Дара никто ничего не подозревает.

Интересно, она научилась этому у него или он у неё? Максим одного возраста с моей мамой, они вместе учились в Баселле, и впервые я услышал его имя от неё.

Она бы упала замертво на месте, если бы узнала, что я стою здесь с ним.

— Полагаю, ты горишь желанием покончить с этим и отправиться в путь, но я должен предупредить тебя… то, о чём ты просишь, нельзя воспринимать легкомысленно. Мой Дар может показаться таким же, как у любого другого Нейро, может, чуть сильнее, но это далеко не так.

Я качаю головой:

— Я никогда так не думал. Я искал именно тебя, я знаю, о чём прошу, так что избавь меня от предупреждений. Они мне не нужны.

Его брови слегка сдвигаются, челюсть напрягается:

— Обычно мне всё равно, но ты слишком похож на свою мать, я ничего не могу с собой поделать.

Этот человек, должно быть, слеп — я совсем не похож на маму.

Даже не произнеся ни слова, мой ответ, должно быть, написан у меня на лице, потому что он качает головой:

— В тебе всё от Эрин; не будь настолько поверхностным, чтобы думать, будто лицо Алана полностью вытеснило её. Послушай меня, мальчик, и подумай получше. То, что я делаю, — это не внедрение чего‑то в чей‑то разум, как это делает Эрин. Представь это как извлечение из разума, рану, которую прижигают, пока не останется только шрам. Там, где Эрин создаёт, я разрушаю. Её Дар плетёт, а я вырезаю дыры в этом гобелене, не заботясь о рисунке.

Он замолкает на секунду и смотрит на меня уже по‑настоящему, прежде чем продолжить, и тон его становится смиренным, словно у него закончились причины уговаривать меня отказаться:

— Когда это будет сделано, пути назад не будет, Бэссинджер. Ты это понимаешь, верно? Если у тебя закончатся деньги или связи в твоём маленьком приключении… тем хуже.

Я смотрю на него, не дрогнув и будучи уверенным. В конце концов, его губы сжимаются, и он твёрдо кивает. Затем его глаза начинают ярко светиться, сила его Дара подобна физической волне, которая вырывается из него и ударяет в меня, как стена.

Он даже не направляет её на меня или кого‑либо поблизости, и всё же я чувствую силу настолько интенсивно, что она потрясает меня до глубины души.

Я почти теряю сознание, но всё заканчивается меньше чем за минуту.

Во мне ничего не изменилось, но моя рука непроизвольно поднимается и прижимается к виску, словно это мой мозг был перемешан, а не три десятка других. Глаза Максима снова приобретают спокойный карий цвет, с которого они начинали, и, кроме того, что морщины на его лице кажутся глубже, а тёмные круги под глазами — темнее, в нём тоже нет особых изменений. Ничего, что говорило бы о том, что он только что совершил преступление, которое любой член нашего сообщества, независимо от того, на какой стороне линии Сопротивления он стоит, классифицировал бы как акт террора.

Это явно не первый раз, когда он это делает.

Он достаёт из кармана пачку сигарет и зажигает одну, его рука не дрожит:

— Было бы намного проще для нас обоих, если бы ты немного опустил свои барьеры. Я бы вдвое снизил цену, не то чтобы тебе это было нужно, я уверен. Если хочешь, чтобы работа была сделана как следует, ты всё ещё можешь это сделать, и я позабочусь о том, чтобы весь город забыл, что ты когда‑либо существовал.

Его глаза снова начинают светиться, но на этот раз постепенно, так что я едва замечаю начало. Прежде чем я осознаю, что происходит, они снова ярко сияют — неестественный белый цвет, невозможно точно сказать, на чём он сосредоточен, но я каким‑то образом точно знаю, что у него всё моё внимание, каждый пронзительный дюйм его.

Медленная, уговаривающая ухмылка растягивается на его губах, голос странно успокаивает мои абсолютно измотанные нервы:

— Ты уже знаешь мою репутацию, Бэссинджер, — я лучший из лучших. Ты можешь мне в этом доверять.

Мои Узы отшатываются в груди, дёргает за конечности — почти невозможно это игнорировать, она словно пытается увеличить дистанцию между нами. Ясность обрушивается на меня, как ведро ледяной воды на голову: он всё ещё пытается пробиться сквозь мои защиты, только теперь пытается склонить меня на свою сторону, вкладывая в это столько силы, что мои Узы реагируют на воздействие.