ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АТЛАС

Пальцы барабанят по рулю — почти невозможно держать свой Дар под контролем. Я слишком сильно люблю эту машину, чтобы рисковать её повредить, хотя заменить её несложно. К тому же у меня нет времени на глупости: попасться подручным отца ещё до того, как я выберусь из города, просто потому, что не смог сдержать свой нрав? Чёрта с два.

Несмотря на твёрдое решение, тревожная энергия, бурлящая под кожей, может в любой момент швырнуть меня в пропасть.

Я не должен чувствовать себя так сейчас. Я наконец‑то еду к своей Связанной, но в голове крутится «слишком много» и «недостаточно». Нетрудно понять, в чём проблема: у меня почти нет контроля над чем‑либо прямо сейчас — ситуация, с которой я слишком хорошо знаком. Поэтому я меняю то, что могу. Я ничего не могу поделать с сиянием уличных фонарей, но могу выключить музыку. Не могу вытянуть ноги, но могу включить кондиционер так, чтобы кожа покрылась инеем.

Могу напомнить себе, что я жив, что сейчас я делаю что‑то правильное, что я не просто подчинился отвратительным планам отца.

Это работает секунд тридцать, пока я не проверяю зеркала и не обнаруживаю, что за мной никого нет — как и в последние тридцать раз, когда я смотрел. Разочарование возвращается с удвоенной силой, вскипает в груди, пока я едва не задыхаюсь от него, а этот дурацкий свет всё ещё красный.

Никакая ярость и ругань этого не изменят — я уже всё перепробовал. Ночное небо над головой чистое, гул моего автомобиля настроен идеально, а те немногие вещи, что для меня что‑то значат, надёжно уложены в багажнике — но ничто из этого не помогает ни на йоту.

Проблема — в этом красном свете, потому что он горит уже как минимум десять минут, хотя я единственный автомобиль на этой проклятой дороге. Мне повезло ускользнуть от родителей, не попавшись на глаза одному из верных псов отца, и если этот красный свет меня погубит… чёрт. Я буду мёртв и не смогу злиться на это, но зато могу злиться прямо сейчас.

Наконец свет меняется на зелёный — и это словно порция дофамина на целый день: кровь буквально поёт в венах.

Вместо того чтобы выехать на шоссе и начать долгое путешествие через всю страну, я сворачиваю к докам, будто делал это тысячу раз, хотя на самом деле всё обстоит совсем иначе.

Стараюсь особо не думать об этом, следуя указаниям, которые запомнил несколько месяцев назад, пока не заезжаю на парковку и не глушу двигатель. Выхожу сразу же, не давая себе шанса передумать, но в тот момент, когда на меня обрушивается жуткая тишина ночи, в животе скапливается тревога.

Страх только усиливается, когда я оглядываюсь по сторонам.

У меня никогда не было клаустрофобии, но я никогда и не ступал на территорию грузового двора. Гигантские металлические контейнеры сложены в шесть ярусов и выстроены длинными рядами, уходящими вдоль береговой линии так далеко, насколько хватает глаз. Всё аккуратно и опрятно, гораздо чище, чем я ожидал, но зловещее ощущение не проходит, а пот выступает на лбу от чувства, будто меня заперли со всех сторон.

Мама раньше предупреждала меня держаться подальше отсюда. В детстве мне дали очень мало правил, которых я до сих пор хотя бы наполовину придерживаюсь, и только два из них я соблюдаю неукоснительно. И это не имеет отношения к семейным обязательствам или какому‑либо уважению, которое я мог бы испытывать к этой женщине: я делаю это, чтобы защитить свою Связанную.

Я никогда не буду разговаривать с тётей Афиной без присутствия Нулля.

И я никогда не думал, что окажусь здесь — там, где можно купить использование любого Дара в стране, — но только если у тебя хватит денег. Все эти Одарённые — редкость: они родились в семьях Низшего Уровня, но обладают способностями гораздо сильнее, чем должны были дать их родословные. По крайней мере, так проповедуют Одарённые Высшего Уровня.

Я встречал немало Одарённых Высшего Уровня, которые с таким же успехом могли бы быть и вовсе без Дара.

Но знание этого мне ничуть не помогает. Как бы сильно я ни ненавидел своего отца, именно он — моя реальная защита здесь, а жизнь моей Связанной значит для меня больше, чем мой собственный комфорт или гордость. Так что пока я не пересеку границу штата, я всё ещё Бэссинджер.

Заставляю себя не думать об этом.

Погружение в бездну самоненависти из‑за проклятой семьи, в которой я родился, может легко убить меня здесь. Или, что ещё хуже, может поставить под угрозу безопасность моей Связанной. Я знаю, какого рода Одарённые сюда приходят, и знаю, что они сделают с ней, если когда‑нибудь узнают, на что она на самом деле способна… или об Узах, живущих внутри неё.

Рыхлый гравий хрустит под кроссовками, и невозможно подойти к офисному зданию, чтобы находящиеся там Одарённые не узнали о моём прибытии. Уверен, где‑то тут есть Нейро, который тоже следит за ситуацией, но в любом случае дверь уже открыта, когда я заворачиваю за угол, и пара светящихся глаз смотрит на меня со стороны какого‑то старого, бездомного вида мужчины.

— Ты говорил, что придёшь, но я всё равно думал, что ты струсишь. Я из‑за тебя проиграл деньги.

За его спиной раздаётся насмешливый гогот, но его это не беспокоит. Очевидно, всё это за мой счёт, и когда я наконец останавливаюсь перед ним, мужчина медленно осматривает меня с головы до ног с ухмылкой.

— Сумасшествие думать, что такой пацан, как ты, может выжать штангу весом с автобус. Хотя, наверное, размер не имеет значения для Бэссинджер, да?

Я провёл всю жизнь, играя в подобные игры, в эти перетягивания каната за доминирование, от которых Одарённые, похоже, никак не могут насытиться, но сегодня вечером я чертовски сыт этим всем. Я просто хочу покинуть это место и никогда не оглядываться назад.

Я готов стать кем‑то другим — рядом со своей Связанной — и наплевать на всех остальных.

Не утруждая себя ответом на его болтовню, я залезаю в карман и достаю конверт, набитый стодолларовыми купюрами. Его глаза загораются при виде этого, он практически вырывает конверт из моих рук, а у меня сжимается желудок от почти маниакального блеска в его взгляде. Я игнорирую это и напоминаю себе, что всё это ради моей Связанной.

Когда он открывает конверт с тихим присвистом, он буквально подпрыгивает на месте, как какой‑то восторженный дошкольник, а шумная толпа позади него затихает, словно присутствие денег усмирило их. Раздаётся шорох, и в дверном проёме появляется ещё один мужчина. На вид ему около сорока, он ниже меня ростом, но не меньше шести футов, а на его джинсах, которые, вероятно, старше меня, видны пятна масла. В нём нет ничего угрожающего, но в глазах есть блеск, свойственный хищникам, когда они оценивают свою добычу. Я бы без колебаний поставил вдвое больше суммы в конверте на то, что он — Шифтер. Пока он сверлит меня взглядом с выражением лица, тупым как камень, я только убеждаюсь в своей правоте.

Я никогда не встречал Шифтера, который не был бы безмозглым идиотом.

Он усмехается, заметив мой взгляд:

— Поверить не могу, что этот голубокровный ублюдок позволил своему отпрыску спуститься сюда поиграть с нами, плебеями… Или он не знает? Ох, какой же ты непослушный мальчик, Бэссинджер, — искать Максима без ведома своего папочки.

Да, он абсолютный болван.

В комнате раздаётся смешок в ответ. Я приподнимаю брови, глядя на Шифтера, пока он ухмыляется собственной шутке, будто гений. Может, он не понимает, что подразумевает, или, может, его жизнь настолько плоха, что он не может позволить себе гордость.

Когда он забирает конверт у первого мужчины, становится ясно: у его морали уже есть цена.

Мой взгляд опускается — я наблюдаю, как он начинает пересчитывать деньги прямо передо мной. Ни один Одарённый Высшего Уровня не стал бы так открыто копаться во взятке, независимо от обстоятельств, и это ещё одно напоминание о том, где я нахожусь и что делаю.

Когда я не отвечаю на его идиотские попытки меня поддеть, ухмылка этого подонка становится ещё шире:

— Так вот в какие неприятности нынче ввязываются отпрыски Высшего Уровня? Чёрт, в наше время мы устраивали настоящие беспорядки, но, похоже, это ничто по сравнению с тем дерьмом, на которое способны вы, Высшие.