«История».

Эти слова режут, как чёртов нож, прямо до кости, и с каждым вдохом боль только усиливается, пока лёгкие не начинают гореть. Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть, и на этот раз это не реакция, чтобы сдержать Обращение: каждый из самых кровожадных хищников, таящихся под моей кожей, корчится от боли из‑за этого нового, ужасающего отказа.

Убедившись, что я не закричу и не выверну душу наружу из‑за мешанины эмоций, грозящей вырваться наружу, я сглатываю, пытаясь протолкнуть комок в горле, но он не сдвигается с места. Я оглядываюсь по сторонам — к счастью, здесь по‑прежнему словно город‑призрак.

— Норт рассказал всей моей семье, что тебя видели во Флориде: ты работала в музыкальном магазине, без каких‑либо связей или отметок, указывающих на Сопротивление. Он ясно дал понять, что все признаки указывали на то, что ты просто сбежала. И как, по‑твоему, я должен просто закрыть на это глаза?

Её глаза твердеют, когда она пожимает плечами:

— А как бы ты отреагировал, если бы вся твоя семья погибла в одной аварии? Если бы их так вот вырвали из твоей жизни?

Она ничего не знает обо мне, но её предположения явно рисуют жалкую картину… Могу ли я винить её за это? За те несколько коротких недель, что мы знакомы, она уже видела худшие стороны меня, самые постыдные и детские реакции, которые я надеялся, моя Связанная никогда не увидит. Но сейчас всё ощущается иначе. Словно я наконец принял, что моя Связанная не заслуживает видеть боль, которую я чувствую сейчас из‑за потери ещё одного члена семьи, — напоминание о зияющей дыре в груди, которая осталась после того, как смерть отца уничтожила меня.

После долгого молчания, пристально глядя на неё, я наконец отодвигаю тарелку: сейчас я точно не смогу съесть что‑либо ещё.

— Мне не нужно это представлять. Моего отца забрали два года назад, а через неделю мы нашли его изувеченное тело. На следующий день мама ушла из Совета, но она до сих пор по‑настоящему так и не вернулась домой. Если ты просишь меня выйти за пределы моей истории, может, и тебе стоит сделать то же самое?

Ей это не нравится.

Она встаёт и перекидывает сумку через плечо, уходит, даже не проверяя, следую ли я за ней. Очевидно, что я иду — как чёртов потерянный щенок, — и мне приходится напоминать себе об опасности, в которой мы все находимся, чтобы не уставиться уныло на носки своих кроссовок. Всего минута уходит на то, чтобы снова надеть маску — лёгкую улыбку, когда я замечаю сочувственные взгляды товарищей по футбольной команде, мимо которых мы проходим. По крайней мере, они искренни и держатся на расстоянии, лишь осторожно поглядывая на мою Связанную, стремительно шагающую по коридору.

Сейдж уже ждёт нас на уроке экономики, её глаза мечутся между нами, словно она пытается понять, что происходит, — и становится ещё хуже, когда я сажусь рядом с моей Связанной вместо того, чтобы, как обычно, оставить дистанцию.

Я мог бы соврать и сказать, что это исключительно ради защиты Оли, но, по правде говоря, несмотря ни на что, я просто хочу быть рядом с ней.

Сейдж относится к этому спокойно.

Я снова чувствую себя козлом из‑за того, что так ревную к их дружбе, но ничего не могу с собой поделать — особенно когда моя Связанная тепло улыбается ей в ответ. Та привязанность, что есть между ними, — самое действенное оружие, потому что она не наигранна и не выставлена напоказ, а просто искренняя и тёплая. Я бы сделал почти всё, чтобы моя Связанная смотрела на меня так же, абсолютно всё.

Хотя она и понятия не имеет, что я медленно схожу с ума, — или, может, догадывается и пытается предотвратить последствия. Но когда профессор начинает лекцию, моя Связанная вдруг наклоняется ко мне. Я мгновенно перестаю дышать, сердце бешено колотится в груди, и мне приходится сосредоточиться, чтобы не застыть и не выглядеть идиотом перед ней. Это почти невозможно, потому что она практически забирается ко мне на колени, чтобы шепнуть мне на ухо, и её дыхание касается моей шеи:

— Я не хочу Связи, но перестану бросаться на тебя, если ты сделаешь то же самое.

Когда она отстраняется, весь воздух разом вырывается из моих лёгких, но, к счастью, я не позорю себя, умоляя её вернуться. Чёрт, кажется, я просто хочу, чтобы она меня обняла.

Белый флаг.

Это крошечное предложение, ничто по сравнению с тем, чего я хочу от неё, но это больше, чем удалось добиться любому из её других Связанных, и я не могу позволить этому ускользнуть. Если я смогу доказать ей сейчас, возможно, мы сможем ладить. Возможно, я смогу убедить её, что никогда не хотел от неё чего‑то, чего она сама не хотела бы всем сердцем, что Связь стала бы для меня аномалией, если бы её принуждали или заставляли, и что именно она разрушила нас, а не я. Не другие Связанные.

Она сделала это, когда оставила нас всех позади, потому что судила о нас… чёрт, я даже не знаю, откуда у неё взялись эти идеи, которые она бросает в нас.

Желудок снова скручивает от тревоги.

Мне требуется всё время до конца занятия, чтобы ответить ей, вложив в голос браваду:

— Это называется дружить, Оли, и я попробую, если ты тоже. Мы разберёмся со всей этой ерундой про Связь позже.

Фыркнув, она избегает моего взгляда, перекидывая сумку через плечо:

— Если это какой‑то трюк «хорошего парня», притворство дружбы только ради того, чтобы трахнуть меня и заполучить свою Связанную, то я сейчас же дам тебе по яйцам и уйду, не задумываясь.

Сейдж разражается смехом, зажимая рот рукой, и я снова вспоминаю, что вырос вместе с Бенсонами. Она абсолютно потрясена тем, как Оли говорит со мной, со своим Связанным, и, думаю, это даёт ей пищу для размышлений о её собственной совершенно испорченной Группе Связанных. Я не в восторге от того, что стал примером, но если это придаст ей смелости сказать Райли и Джованне убираться ко всем чертям, то, по крайней мере, хоть для кого‑то здесь найдётся светлая сторона.

Но это также не значит, что я просто проглочу это.

Закатив глаза, я бросаю на свою Связанную раздражённый взгляд:

— На данном этапе, Фэллоуз, тебе придётся умолять меня, чтобы я с тобой переспал. Друзья с нулевыми бонусами — разве что я буду следить за каждым твоим движением, а ты будешь искать шанс сбежать от нас всех.

ДВАДЦАТЬ ДВА

НОРТ

Погрязнув в угрозах безопасности, жалобах избалованных членов Совета и управлении неустанной охотой Нокса, я совершенно не готов к весенним каникулам — но они возникают словно из ниоткуда и быстро превращаются для меня в настоящий кошмар.

Несмотря на все наши усилия, никаких следов Тоби не обнаружено, а Связанная Группа его родителей исчезает прежде, чем я успеваю с ними поговорить. В их доме нет никаких признаков активности Сопротивления, и мы можем лишь предположить, что они скрылись.

Часть меня надеется, что они сами нашли Тоби.

Остальная часть понимает: шансов на это нет — ни у кого из Одарённых, и уж точно не у тех, кто живёт в нашем сообществе и не имеет ни капли подготовки.

Они всегда жили в закрытых сообществах, получали образование в частных заведениях, общались в проверенных кругах Высшего уровня… Тоби пропал, и я уверен: его родители отчаянно пытаются обезопасить оставшегося ребёнка.

Я не могу представить, что принял бы такое же решение, но я также не могу представить жизнь без кипящих, яростных, почти психотических Уз внутри меня.

Той самой, что всё ещё зациклена на той яме с костями, как бы сильно я ни пытался это забыть. Это не брезгливость и не страх: я видел немало кровавых сцен и ужасов благодаря этому совершенно бессмысленному конфликту. Чувство, которое я испытываю, — несомненно, стыд, но я буду скрывать его от каждого Одарённого, пока не найду могилу, в которой лягу.

Любая другая реакция на возбуждение, охватившее мои Узы из‑за самого объёма смертей, немыслима — и лишь сделает меня монстром, каким меня считает сообщество Одарённых.

Погружение в работу — единственный известный мне способ не утонуть в собственном страдании. И после более чем десяти лет удержания места моей семьи в Совете это проще, чем дышать: отсечь всё сырое и настоящее, пока не останусь лишь аккуратным, удобоваримым картонным силуэтом спокойного и добродушного члена Совета. Всё, что для этого нужно, — сшитый на заказ костюм от Tom Ford, пара лоферов Hermès и улыбка, полная ровных белых зубов, чтобы скрыть зреющее во мне разрушение от тщеславных и самовлюблённых идиотов.