Излишне говорить, что к тому моменту, когда я стою перед дверью комнаты моей Связанной, я — полная развалина. Телефон по‑прежнему настойчиво вибрирует в кармане. Как бы мне ни хотелось выключить эту дурацкую штуку, сама мысль отрезать себя от потенциального следа по Тоби или чего‑то, что могло бы приблизить нас хоть на дюйм к решению проблемы с Сопротивлением, вызывает тошноту, так что приходится мириться с этим. Но кожа зудит от потребности Обратиться. Тысячи хищников рвутся наружу, желая рвать, кромсать и калечить, пока жажда убийства не утихнет.

Моя Связанная открывает дверь, пока я всё ещё борюсь с собой, — буквально через секунду после того, как мои глаза вернулись из золотисто‑белого свечения, выделяющего меня среди других Обращающих в нашем сообществе. Той аномалии, которую «прощали» ровно до тех пор, пока моя кровь не связала меня с чудовищной Группой Связанных Дрейвенов.

То, как она замирает и смотрит на меня секунду, вызывает неприятное ощущение, скручивающее желудок. Я волнуюсь, что, может, она увидела цвет и это лишь добавило в её список причин, почему я недостоин её. Затем она сглатывает и опускает подбородок, выходит из комнаты и запирает за собой дверь — и это совсем нехарактерно для неё.

Она не говорит мне ни слова.

Молчание между нами — не редкость, но вместо обычного высокомерного вида, которым она обычно окутывает себя и который медленно сводит меня с ума, она просто молчит.

Когда я придерживаю для неё двери по пути, она кивает мне в знак благодарности, а затем осматривает оживлённый коридор, словно ищет среди ребят, с которыми я вырос, спящего агента Сопротивления. Я, в общем‑то, тоже так делаю, но я в таком состоянии уже месяцами. С той секунды, как она появилась в Дрейвене, я гипербдителен к каждому Одарённому рядом с ней и готов перервать им глотки в ту же секунду, как они причинят ей хоть какой‑то вред.

После ещё нескольких быстрых взглядов в её сторону в горле начинает расти комок. Сейчас в ней нет ничего вызывающего. Звучит не так уж много, но единственный раз, когда моя Связанная не в нападении, — это когда она с Сейдж, и только когда они одни — или думают, что одни, по крайней мере. Это первый раз, когда она такая в моём присутствии. Она не угрюма и не раздражена, явно не зла и не напугана, но в её глазах нет и жалости, и я начинаю думать, что кто‑то рассказал ей про Тоби.

Погружённый в эти мысли, я почти упускаю это.

Чёрт, я так глубоко в своих мыслях сейчас, что почти пропускаю величайшее, самое потрясающее событие, которое когда‑либо случалось.

Её Узы тянутся ко мне.

Едва ощутимое ощущение, словно лёгкое, как пёрышко, прикосновение, больше воздуха, чем контакта, они ищет мои Узы в древнем порыве к соединению и утешению, о котором я только слышал. Замерев на месте, я могу лишь глупо таращиться на неё. Я не осознавал, насколько безнадёжным стал во всей этой неразберихе, пока не сейчас, потому что это крошечное, хрупкое, мимолётное прикосновение заставляет меня хотеть сломаться и расплакаться.

Её Узы исчезают прежде, чем я успеваю осознать, что происходит, а мои собственные тут же бросаются за ними, окутывая меня волной ледяного негодования из‑за упущенной возможности соединения. Чёрт, это почти парализует меня: тугой поводок моего контроля натянут сильнее, чем когда‑либо прежде, и к тому моменту, как я прихожу в себя, я практически потею.

Мне требуется секунда, чтобы взять себя в руки, прежде чем я наконец могу разомкнуть губы:

— Прошлой ночью ещё трое Одарённых были похищены из одного закрытого сообщества примерно в двадцати минутах отсюда. Мой кузен был одним из них.

Теперь она паникует.

Не чуть‑чуть — она паникует так, как может только Одарённая. Словно её Узы посылают сигнал бедствия, беззвучную тревогу, исходящую от неё, которую невозможно объяснить, но невозможно и забыть. Мои Узы рвутся ответить на него, извиваясь в ярости от вкуса её страха, от того, как он сгущает воздух вокруг нас обоих, пропитывая мои лёгкие с каждым вдохом.

Та самая девушка, которая на прошлой неделе смотрела на ту суку из пруда так, будто в этом не было ничего особенного, теперь на грани срыва Дара.

За исключением того, что, по словам моей Связанной, у неё его нет.

Бросив взгляд на её испуганное лицо, я ловлю на себе её расширенные глаза — лишь на секунду, прежде чем они отворачиваются. Здесь слишком много людей, чтобы остановиться и поговорить, как бы отчаянно мне ни хотелось знать, о чём она думает, так что вместо этого я направляюсь прямиком в столовую. Опустив взгляд, я сосредоточен на том, чтобы лавировать между телами и защищать мою Связанную от утренней толчеи.

К тому моменту, как мы садимся друг напротив друга с полными тарелками, её страх уходит, и, слава богу, за это. Столовая — единственное место на кампусе, где в это время дня тихо, но все взгляды здесь устремлены на нас, и вокруг нашего стола держится широкий периметр, пока остальные студенты ищут себе места.

Шёпоты и перешёптывания звучат не так уж почтительно, расстояние ничего не скрывает, но никто не встречается со мной взглядом, пока я отмечаю, кто здесь.

Интерес зала, возможно, полностью сосредоточен на нашем столе, но на этот раз явно из‑за меня. Никто не пытается подойти к нам напрямую, но несколько моих товарищей по футбольной команде бросают на меня взгляды, словно хотят подойти и поговорить, но не станут, пока рядом моя Связанная. Сегодня она словно щит для меня, вместо того чтобы я защищал её, и, несмотря на то, насколько это вывернуто наизнанку, это меня утешает.

Она тоже не знает никаких подробностей, но не выспрашивает. Единственный человек, от которого я не против услышать вопросы, которого я, может, даже хочу видеть задающим их, но вместо этого она берёт тайм‑аут в своей защитной тактике, чтобы дать мне пространство для дыхания. Это доброта, которой я не ожидал, особенно когда остальные студенты не дают мне даже этого, хотя и называют друзьями.

Может, я не так жалок, как думал сначала… может, для этой Связи всё‑таки есть надежда.

Доев первую тарелку, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на мою Связанную, вместо того чтобы сразу пойти за добавкой, как обычно. Она ест медленнее, чем обычно, всё ещё поглядывая вокруг, чтобы следить за обстановкой, но почти не смотрит на меня. Мне нравится, что она явно защищает меня, как может, но чем дольше её взгляд отведён, тем отчаяннее я хочу привлечь её внимание.

Это делает меня безрассудным, но сегодня я уже обжигался из‑за своих порывов один раз — что ещё один, когда я и так уже на дне?

Я прочищаю горло и стараюсь говорить нейтральным тоном, несмотря на обвинение в словах:

— Когда ты впервые исчезла… мы все думали, что тебя забрали. В округе было много нападений, и… ну, я был слишком мал, чтобы знать подробности, но мои родители оба были в Совете, так что я слышал достаточно, чтобы бояться за тебя. Каждый раз, когда мы слышали о найденных телах, я думал, что это ты. Каждый раз, когда приходили новости о детях, которых нашли с промытыми мозгами, чёрт, я надеялся, что это ты, чтобы мы могли вернуть тебя домой и спасти. Всё это время ты просто жила в каком‑то городе, ведя ту жизнь, какую хотела.

Боль мелькает в её глазах так быстро, что я почти думаю, будто мне показалось. Мне не стоило начинать с ней ссору, не так, не если я хочу докопаться до сути всего, но то, как она ведёт себя сегодня, сбивает меня с толку. Я не знаю, ненавидит ли она меня до сих пор, смирилась ли с тем, чтобы остаться здесь, или слишком напугана Сопротивлением, чтобы снова попытаться уйти.

Она с трудом сглатывает, но её ответ — из тех, что рождаются из глубоко запрятанной правды, той, что не даёт спать по ночам и никогда по‑настоящему не заживает:

— Ты ведь знаешь, что я попала в больницу из‑за автокатастрофы, верно? Вся моя семья погибла в ней. Мне было четырнадцать, и я оказалась совершенно одна в этом мире. Я была в ужасе. Это не то же самое, что просто сбежать на закат, чтобы жить счастливой и беззаботной жизнью в одиночку. Может, тебе стоит хоть раз попытаться выйти за пределы своей истории — и тогда между нами всё может сложиться чуть лучше.