Сделав ещё один глубокий вдох, я отталкиваю монстра, живущего внутри меня, пока не убеждаюсь, что мои глаза вот‑вот не почернеют и не вызовут массовую панику во всём здании. Когда я уверен, что снова держу себя в руках, я подзываю официанта. Возможно, я не смогу по‑настоящему залить кошмар этого дня выпивкой, но одного напитка пока должно хватить.

ТРИНАДЦАТЬ

НОКС

Пальцы яростно подрагивают — требуется вся моя сила воли, чтобы не швырнуть планшет через комнату Грифона в стену. Учитывая, что в этом устройстве хранится каждая крупица информации о Одарённых и силах, проявившихся в нашем роде, это не самый разумный план, но когда очередной поисковый запрос снова не даёт результатов, это единственное, что приходит в голову.

Чувствуя, насколько я близок к тому, чтобы сорваться, Гриф отворачивается от меня и переводит разговор с Кирией подальше от всего, что может вывести меня из себя. Он не использовал свой Дар — мои Узы всегда знают, когда он это делает, — но вместо этого на помощь приходит многолетняя дружба. Лицо Кирии слегка напрягается, она бросает на меня любопытный взгляд, но не задаёт вопросов по поводу внезапной смены темы с братом и следует его примеру, оставляя меня кипеть от злости в углу в покое.

Эта база данных — итог десятилетних исследований, кульминация неустанных усилий по поиску хоть какого‑то порядка в хаосе удручающего ведения исторических записей сообщества Одарённых. Не то чтобы я когда‑либо позволил себе хоть слово жалобы: есть вполне веские причины, почему никто не решился собрать всю эту информацию в одном месте. Сопротивление терроризирует Одарённых последние пятьдесят лет своей идеологически мотивированной войной, но угрозы в наш адрес существовали всегда, независимо от того, насколько мирно мы пытались себя вести.

Лишь под видом безумного, но в целом безобидного профессора мне удалось получить доступ к большей части архивов, и не раз именно защита моего брата прикрывала меня, когда мои изыскания заходили дальше, чем предполагалось. Каждое найденное генеалогическое древо, каждое письмо, написанное столетия назад с пылкими предупреждениями об «охоте на Одарённых», каждый дневник, который вели Центральные Связанные в надежде отыскать своих потерянных Связанных, — всё это было тщательно прочёсано, отсортировано и загружено в эту базу данных, созданную по моему собственному проекту.

Непотизм во всей красе: информацию, которую я нашёл о Дрейвенах, я из базы исключил. Несмотря на все заверения, я не мог допустить, чтобы такого рода сведения просто болтались в информационном облаке, дожидаясь, пока какой‑нибудь Технокинетик взломает его. Именно это заверение понадобилось Норту, чтобы согласиться мне помочь, но найти подходящего Одарённого для создания базы оказалось кошмаром. Я прослушал достаточно курсов по кибербезопасности в Дрейвене, чтобы понимать, сколько немагических людей могут нацелиться на эту информацию ради одной лишь выгоды — не говоря уже о том, какой урон может нанести Техно. Мне пришлось восемь недель терпеть присутствие одного из детей Бенсона, чтобы добиться нужного результата. К концу этого срока я был готов его убить.

Заставить Грифона стереть память о помощи мне было неописуемым наслаждением, а убедить его внедрить фальшивые воспоминания о том, как мои тени гнались за ним из‑за какой‑то глупости, — гениальный ход. Теперь этот болтливый мерзавец убегает при одном упоминании моего имени.

Сейчас, глядя на пустое поле поиска и не имея больше вариантов для запроса, я чувствую, как во мне разгорается разочарование. Дело всей моей жизни — и сейчас оно бесполезно для нас.

Сколько ещё промахов потребуется, прежде чем мы узнаем, кто этот Одарённый и какой силой он на самом деле обладает? Сколько оперативников и гражданских должны погибнуть до этого? Как долго я ещё буду доказывать свою бесполезность для всех вокруг, сидя тут со своими книгами и тенями, охраняющими каждое моё движение?

Нет ничего, что я ненавидел бы сильнее этого чувства.

С каждой минутой жар моей ярости опасно нарастает, пока кожа не начинает зудеть от невыплеснутой злости. Один из важнейших уроков, усвоенных после того, как брат спас меня от матери, — никогда не позволять эмоциям накапливаться вот так. Последствия всегда были неуправляемыми, а последствия высвобождения моих кошмаров всегда балансировали на грани жизни и смерти.

Иногда я задаюсь вопросом: не проистекает ли моя одержимость историей Одарённых из глубоко укоренившейся потребности найти объяснение своей трусости? В тот момент, когда я увидел, как кошмарные создания моего брата поглотили мою мать целиком, меня тоже поглотили вина и горе. Потребовалось много лет, прежде чем я смог облечь свои страдания в слова, и только тогда я смог направить их в исследования, которые не дают мне развалиться на части.

В то время как создания Норта действовали бешено, мои были послушны. Его вырывались из‑под контроля и сеяли хаос среди ничего не подозревающих, но заслуживающих этого свидетелей. Его кошмары были сильными, выносливыми и достаточно могущественными, чтобы защитить его независимо от того, кто ему угрожал.

Мои подчинялись только моей команде.

Это значит, что я позволил ей так со мной поступить.

Спустя несколько месяцев жизни вместе в особняке Дрейвенов Норт выяснил мою страсть к книгам и сделал целью своей жизни следить за тем, чтобы у меня никогда не заканчивался новый материал для чтения. Это был не его особняк, не тот, где мы живём сейчас, а тот, в котором умерла его мать. Мы прожили там три года под опекой Уильяма, пока строился нынешний дом, — потому что, когда я сказал Норту, что не слишком люблю нашего дядю, брат отказался переезжать в его особняк.

Я никогда не говорил Норту, что это мои Узы не любили Уильяма.

Я вообще никогда не говорю брату о том, как часто взаимодействую с ней, о том, что именно она была причиной, по которой я всегда вытаскивал себя с края отчаяния, или о том, что только возвращение нашей Связанной сюда стало причиной дистанции, которую я сейчас выдерживаю с ней.

Есть много вещей, которые мой брат ненавидит, но единственные, чего он действительно боится, — это Узы, живущие внутри нас обоих.

Примерно в то время, когда Норт окончил школу и мы переехали в новое место, я впервые нашёл облегчение от постоянного горя, подпитываемого самоненавистью, которое давило на меня. Запоем пролистывая последнюю стопку исторических томов, которые он для меня нашёл, я обнаружил записи о Дрейвене, казнённом в 1802 году за «насылание демонов» на других Одарённых. Он утверждал, что потерял над ними контроль, что внутри него живёт безумие, и его разум не всегда принадлежал ему.

Когда я рассказал об этом Норту, он неохотно сообщил мне, что моя семья всегда называла подобные вещи «проклятием Дрейвенов».

Именно тогда я узнал, что наш отец был не первым в нашей родословной, кого казнили за применение смертоносной силы или, по крайней мере, нанесение тяжких телесных повреждений. На самом деле, для Дрейвена мирная или даже случайная смерть была куда более редким явлением. Чем больше я искал виновных или кого‑то, кого можно было бы обвинить, тем больше узнавал об Одарённых и тех, кто обременён даром Торговца Смерти, — пока не собрал достаточно информации, чтобы поставить сообщество Одарённых на колени, если эти сведения попадут не в те руки.

И всё же факт остаётся фактом: у меня ничего нет. Ни кто они, ни что они такое, ничего конкретного или даже сомнительного… только интуитивное ощущение.

Я кладу планшет на колени и перевожу взгляд на Грифона, который тихо переговаривается с Крией о каких‑то глупых сплетнях, циркулирующих в сообществе. Мой разум полностью поглощён этой загадкой и полностью отключает меня от их разговора. Нейро, пытающийся получить доступ к вашему разуму, вызывает ощущение, сосредоточенное в голове, а не во всём теле. Даже Одарённые, способные манипулировать нервной системой, подчиняются этому правилу: независимо от последующей боли или ощущений, дар берёт начало в мозге.