— Что бы ни было в твоём телефоне, это не имеет ко мне никакого отношения, так что перестань на меня так смотреть. К тому же, если кто и имеет право быть здесь мудаком, так это я. Мне не нужно больше отдыхать, и уж точно мне не нужно, чтобы Нокс нянчился со мной.

Кирия переводит взгляд с одного из нас на другого, слегка нахмурив брови:

— Киеран сказал, что постельный режим — это мера предосторожности… Если угрозы нет, зачем тебе ещё и охранник?

Чёрт.

Подняв руку, я обрываю Грифона, прежде чем он успевает полностью меня обругать:

— Нокс был здесь не для охраны, он следил за тем, чтобы твой брат следовал указаниям Целителя. И прежде чем ты начнёшь меня отчитывать, Шор, помни: я с радостью переселю сюда Кирию, чтобы она взяла это на себя, если ты собираешься поднимать столько шума из‑за всего этого.

Единственное, что эффективнее, чем использовать беспокойство Кирии как повод подчиниться, — это пригрозить Грифону её опекой, потому что с ней он никогда не сможет позволить себе свои капризы. Они близки — такой тип отношений я когда‑то надеялся разделить с Ноксом, — но из‑за напряжённой обстановки и динамики власти в их семье они всегда яростно защищали друг друга.

Очень показательно, что она ещё не встречалась с нашей Связанной.

Ещё более показательно, что она не спрашивала о ней в моём присутствии и не требовала ответов. Когда она узнала, что наша Связанная исчезла из больничной палаты, когда мы впервые её нашли, Грифон ещё учился в колледже, но она уже служила в Так‑командах. Генерал предпринимал все попытки помешать нашим поискам, но Кирия противостояла ему на каждом шагу, даже сначала отсеяв оперативников, верных ему, чтобы создать собственную команду без официального разрешения. За те месяцы, что мне потребовалось, чтобы вырвать контроль над Так‑командами у Совета, команда быстрого реагирования Кирии работала сверхурочно и подрабатывала на меня. Грифон и Киеран были привлечены под её руководством, обучены нашими самыми доверенными оперативниками и получили ценный опыт — всё это во время поисков.

Мой телефон снова вибрирует — ещё одно длинное и бессмысленное описание, на этот раз лестничной клетки общежития и того, почему она представляет опасность для студентов, пользующихся ею каждый день. Я наконец отвечаю ей — краткий и лаконичный ответ, что займусь вопросами безопасности, — и совершаю ошибку, яростно бормоча себе под нос, пока это делаю.

Подняв взгляд, я обнаруживаю, что Кирия ухмыляется мне, блеск в её глазах слишком уж заговорщический на мой вкус. Но когда я бросаю на неё предупреждающий взгляд, она лишь хохочет надо мной:

— Какое время, чтобы жить! Я получаю возможность наблюдать, как Норт Дрейвен находит своё истинное призвание в роли укротителя сорванцов.

Я чуть не задыхаюсь насмерть от кофе.

Моё детство в гнетущих стенах дома Дрейвенов спасает меня — мне удаётся проглотить полный рот обжигающего кофе, отделавшись лишь слезящимися глазами. К тому же ожоги отвлекают горло от приступа кашля, который вот‑вот должен был начаться. В итоге, чтобы ускользнуть от когтей смерти, достаточно просто прочистить горло. Бросив на Кирию скучающий взгляд и выходя прочь, я понимаю, что, возможно, уже поздно притворяться безразличным, — но моя гордость остаётся нетронутой даже в отступлении.

Я думал, что день уже не может стать хуже, но я только на середине дня, заполненного встречами, прежде чем вынужден это признать. Вместо обычных мелочных игр на заседаниях Совета, которых я ожидал, меня отправляют в сообщество немагических людей — говорить с их представителями о растущем числе смертей. Не нужно быть гением, чтобы понять: среди Одарённых назревает новая война. И мне страшно представить, каково это — быть настолько беззащитным.

Как дать отпор Пламени, способному испепелить целые кварталы меньше чем за минуту? Или Элементалю, который с силой вытягивает воду из ваших клеток, гарантируя, что ваша смерть станет ужасающим взрывом, который травмирует всех свидетелей на годы вперёд?

Как вообще можно выжить при встрече с Торговцем Смерти?

Их страхи не просто обоснованы — это базовые инстинкты выживания, и по моей коже ползёт зуд раздражения, прежде чем я добираюсь до ресторана на обед с Ханнити и Рокелл. Пренебрежительный тон, которым они оба говорят о немагических людях, опасно близок к идеологии Сопротивления — той ерунде, которую они используют как пропаганду, чтобы проникнуть в умы Одарённых и превратить их в пушечное мясо, нужное им в качестве солдат.

Я как раз продумываю, как именно разберусь с ними обоими и дам им понять, что они на прицеле, когда телефон в кармане снова вибрирует — но на этот раз это настойчивый сигнал входящего звонка. Сообщения от моей Связанной поступали весь день, её решимость странно достойна восхищения, но она никогда раньше не пыталась позвонить.

Команда, следящая за каждым её движением, не отметила никаких опасностей или угроз, так что это, без сомнения, что‑то несущественное, а у меня и так скверное настроение. Ничто из того, что гложет меня сегодня, не её вина, но то, что мои Узы постоянно восстают против меня, — да, и я не могу удержаться, чтобы не огрызнуться на неё.

Отвечаю на звонок резким тоном:

— Я как раз иду на встречу, Фаллоуз. Сейчас не лучшее время.

Её голос в трубке обманчиво спокоен — совсем не то, чего я ожидал:

— Всё в порядке, я буду краткой. У Гейба сегодня футбольный матч, и я хотела бы на него сходить. Сейдж тоже идёт, и мы собираемся взять хот‑доги и прочую вредную еду там. Мне просто нужно знать, что ты не отправишь Так‑команду схватить меня с трибун, пока я смотрю матч.

На кончике языка вертится быстрый отказ, за которым последует требование немедленно вернуться в общежитие, но шёпот за спиной резко останавливает меня. Повернувшись на каблуках, я обнаруживаю, что Шарп теперь сидит за столом рядом с Ханнити и Рокелл. Все трое смотрят на меня без всяких притворств. И если два идиота ловят каждое моё слово, будто от этого зависит их судьба, а не судьба моей Связанной, то Шарп впитывает каждую каплю напряжения в моём теле, словно это подпитывает пламя его убеждений. Этот человек — шпион Сопротивления, сочувствующий, который пока не готов признаться миру в соучастии в их ужасающих актах насилия, и он воспользуется любой крупицей разногласий, чтобы навредить моей Связанной, если представится малейший шанс.

Моя Узы вырываются на первый план сознания, шёпот требований к действию превращаются в гулкий призыв к оружию:

Окунись в их крови.

Поглоти их плоть и разорви на куски.

Убей их всех.

Контроль начинает ускользать, чернильная тьма моих теней захлёстывает разум. Всё, что я знаю, — неумолимая потребность защитить мою Связанную, позволить бешеным кошмарам внутри меня поглотить наших врагов целиком и унести её прочь от любой угрозы, осмелившейся оказаться рядом. Она принадлежит мне, никому другому, никто не может желать того, что моё…

В трубке моя Связанная делает долгий и очень обречённый вздох, и ясность сознания возвращается так резко, что я буквально вздрагиваю, будто меня ударили.

Изо всех сил стараясь звучать нормально, а не так, будто я только что был на грани уничтожения всего, над чем работал всю жизнь, из‑за одного лишь намёка на то, что другой Одарённый смотрит на неё, я всё равно отвечаю ей резко и отрывисто:

— Хорошо. Я буду внимательно за тобой следить, а Гейб встретит тебя после матча и проводит обратно в общежитие. Если это очередная попытка сбежать, я сделаю твою жизнь невыносимой.

Её кипящая ярость в короткой паузе перед ответом действует как бальзам на последствия ярости моих Уз:

— Ты имеешь в виду, будто она уже не такая?

Сжав челюсти, когда линия обрывается, я сажусь за стол — кажется, вся комната задерживает дыхание. Даже Шарп выглядит куда менее самодовольным на другом конце стола и сглатывает, когда я бросаю на него мрачный взгляд, ясно кричащий о его неминуемой смерти от моих рук, если он хотя бы вздохнёт рядом с моей Связанной.