Легко кивнув, я принимаю его жест примирения и подхватываю тему:

— Нам понадобится всё, что мы сможем раздобыть, если Сопротивление начнёт раскрывать всё больше Одарённых вроде того, что напал на меня сегодня. Это было не похоже ни на что, что я когда‑либо видел. Ощущалось, будто мой собственный Дар атакует меня, будто его возвращают мне обратно.

Его глаза сужаются:

— Возвращают тебе обратно?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю, как ещё это описать… но могу сказать одно: невозможно бороться против собственного Дара в таких условиях, особенно когда его усиливают.

Это привлекает его внимание — его глаза снова обостряются, он наклоняется вперёд в кресле. Мой взгляд опускается на кошмарное создание, сидящее у его ног, но теневой зверь не двигается. Нокс нетерпеливо машет рукой, словно я глуп, что вообще обращаю на него внимание, но я не могу так легко отмахнуться от того факта, что минуту назад он пускал слюни при мысли о том, чтобы перегрызть мне горло.

— Как он «усиливал» твой Дар? Откуда ты знаешь, что он именно это делал?

Я снова пожимаю плечами, понимая, что это, вероятно, его разозлит, но у меня действительно мало что ему дать:

— Я знаю, каково это — ощущать свой собственный Дар, и хотя я понимал, что там был ещё один Одарённый, казалось, что он был защищён Щитом, пока находился в моём сознании. Я чувствовал только свой Дар… словно он атаковал меня, но сильнее, чем должен был. Словно в тот момент, как мы переместились и мои ноги коснулись твёрдой земли, мой Дар усилился и обратился против меня. Меня разрывало изнутри.

Что‑то меняется в его взгляде — вспышка пустоты, такая мимолётная, что я почти убеждаю себя, что мне это показалось, прежде чем он снова отворачивается от меня, бормоча что‑то себе под нос:

— Ты когда‑нибудь слышал о Даре, способном на такое? Если мне придётся заново проходить Историю 101, Норт будет в восторге.

Саркастическая интонация в моём тоне не вызывает ожидаемой ухмылки или насмешки, и вместо этого Нокс снова смотрит на своё кошмарное создание. Напряжение в его плечах, когда он наклоняется вперёд, словно собираясь встать и уйти, подстёгивает меня:

— Что это, Нокс? Просто скажи мне.

Качая головой, он снова откидывается назад, хотя я бы не сказал, что он чувствует себя комфортно. Если уж на то пошло, он выглядит так, будто его привязали к орудию пыток. Его ответ заставляет мой желудок сжаться:

— Это не из записей, Грифон… ты напомнил мне кое‑что из разведданных Сопротивления. Дэвис одержим Одарённым, который, по его мнению, выиграет им эту войну, — «Бесконечным Оружием». Что, если этот Одарённый способен также управлять тенями? Что может быть бесконечнее, чем контроль над каждым Даром вокруг тебя?

И вот так новый кошмар поселяется между нами в комнате — только этот уже вне нашего контроля.

ОДИННАДЦАТЬ

ГЕЙБ

Каждое утро, когда я просыпаюсь в особняке Дрейвен, первая мысль — какое умиротворение я ощущаю и как отчаянно хочу зацепиться за это чувство. Но оно никогда не длится долго: чувство вины накрывает меня безжалостными волнами. Его тяжесть грозит раздавить меня — грудь сжимается, глаза щиплет, зрение расплывается, и мне приходится усилием воли сдерживать приступ паники.

Уверен, терапевт в офисе Совета получил бы от этого массу удовольствия. Я никогда не позволял себе проговориться о стыде, который безжалостно липнет ко мне, — но даже если бы захотел, я не смог бы ни с кем об этом поговорить. Эмоции, бурлящие внутри, невозможно назвать или объяснить, а к горлу подступает желчь.

Хороший сын не испытывал бы такого облегчения, оставляя свою беззащитную мать… Но разве хорошая мать бросила бы сына, погрузившись в собственное горе? Возможно ли, чтобы Центральная Связанная потеряла своего Связанного, не впадая в отчаяние — как это случилось с моей матерью? Ещё какая‑то часть меня верит, что в смерти отца виноват я: его бы не схватили Сопротивленцы, если бы он не искал меня. Возможно, мать тоже так думает… Возможно, именно поэтому она так и не попыталась вырваться из самых глубин своей боли.

Норт предложил перевезти мою мать в особняк Дрейвен много лет назад, когда впервые понял, насколько тяжело она переживает смерть отца. А когда мы нашли нашу Связанную, он предложил снова — но я и в этот раз отказался. Я сказал ему, что не могу увезти её от похожего на святыню мемориала отцу, который она устроила в нашем доме. Но настоящая причина в том, что я знаю: она не поедет добровольно — и не сделает этого тихо.

Внутри всё сжимается при мысли о том, что остальные члены Группы Связанных увидят её такой, какая она сейчас: когда она забывает, кто я и где мы находимся. Если моя Связанная уже считает меня неполноценным, как она отреагирует, увидев, в каком состоянии находится единственный оставшийся у меня опекун? Проблема ещё и в том, что я не хочу тратить ресурсы на охрану дома моих родителей силами Так-команд — особенно когда там только мама, а эти люди нужнее в закрытых сообществах или, что ещё лучше, в общежитиях, где спят сотни Одарённых.

Я убеждаю себя, что это логично: Сопротивленцы не станут охотиться за сломленной оболочкой женщины в городе, где полно других Одарённых Высшего Уровня. Этого достаточно, чтобы я мог спокойно ходить на занятия в колледже и жить своей жизнью без лишних проблем. Этого достаточно, чтобы стыд и вина не съели меня заживо.

Мой день начинается с этого же странного вихря вины, но, поскольку у меня есть привычный план — следовать за моей Связанной весь день, — у меня нет времени на подобные мысли. Когда я выхожу из душа и вижу на телефоне десятки ожидающих сообщений, у меня внутри всё проваливается. Их даже больше, чем обычно гонит машина сплетен в кампусе, — бесконечные домыслы и комментарии о том, как моя Связанная публично отвергла всю Группу Связанных. Я торопливо разблокирую телефон, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит.

Сообщения от Норта по‑прежнему содержат постоянные обновления о местонахождении Оли, так что сразу становится ясно: моя Связанная жива и по‑прежнему находится под наблюдением в общежитии. Нина прислала свой обычный краткий отчёт о том, что мама отказывается нормально питаться, — но это значит, что она по‑прежнему надёжно укрыта дома. Я открываю групповое сообщение в верхней части списка — самое последнее, — и любое облегчение, которое я испытывал, испаряется без следа.

Брейден Маршалл был найден мёртвым сегодня утром на территории кампуса Дрейвен.

Семья Маршаллов жила через два дома от дома моих родителей всю мою жизнь. Наши мамы вместе состояли в родительском комитете начальной школы, мы занимались в легкоатлетическом клубе с другими Одарёнными, когда учились на втором курсе старшей школы. А когда я узнал, что я — Оборотень, Брейден стал первым Одарённым за пределами моей Группы Связанных, кто протянул мне руку помощи.

Его мама была этому не рада: она всегда боялась Дрейвенов, и когда узнала, что я состою в той же Группе Связанных, что и Норт с Ноксом, этого хватило, чтобы она полностью меня отвергла. Но Брейден никогда не позволял её мерзкому отношению мешать нашей дружбе. Он тоже был Оборотнем, как и его отец, и они оба сыграли ключевую роль в том, чтобы я научился сдержанности. Брей потратил месяцы на тренировки со мной, проводя сотни поздних ночей на футбольном поле, пока я не убедился, что могу играть, не причиняя никому вреда, — и он ни разу не дал мне почувствовать себя обузой.

Теперь он мёртв.

Он был Центральным Связанным с двумя Связанными, и одна из них тоже пропала — вместе с двумя её близкими подругами. Марли — Стихийная, но хотя её отец — Одарённый Высшего Уровня, она всегда умела влиять только на локальные погодные явления. Сопротивленцы обычно не обращают внимания на Одарённых, которые не могут превратить свою силу в оружие, даже если они сильнее большинства.

Я прокручиваю остальные сообщения об атаке, но даже когда их становится больше — по мере того, как студенты узнают новости, — больше ничего нового нет. Нет никаких следов разведчиков Сопротивления, которые их забрали, нет заявления от Совета и никакой реакции от сообщества, кроме паники.