Большую часть жизни я ненавидел его за то, как он обращается с моей матерью и другой его Связанной — Рэйчел. С того момента, как я открыл папку цвета манилы, которую Норт Дрейвен передал моей матери, и увидел ту маленькую фотографию с подписью «Олеандр Фэллоуз», моя ненависть переросла в ужас. А когда я узнал о пытках, которые моя Связанная молча перенесла, чтобы защитить меня от таких людей, как мой отец, — от людей, находящихся сейчас в этой комнате, — она превратилась ещё и в ненависть к самому себе.

Слишком много ночей я просыпался в холодном поту, терзаемый кошмарами о том, что я унаследовал его тягу к насилию и контролю над своей Связанной. Что каким‑то образом моя любовь, одержимость и абсолютная преданность ей искажаются, превращаясь в больную и садистскую жажду доминирования и боли — точно так же, как у него. Испытывал ли он когда‑то отвращение при мысли, что его Связанным больно, был ли уничтожен тем, что сам может стать причиной этого? Или он всегда был тем чёртовым монстром, каким я его знал с самого начала?

Невозможно сказать, и нет способа выудить какие‑либо ответы у моей семьи, не вызвав подозрений.

Мой телефон вибрирует в кармане, но я пока оставляю его в покое. Ни за что не рискну посмотреть на него здесь, когда Питер стоит прямо рядом со мной, а Сайлас Дэвис пьёт шампанское в другом конце зала. Неважно, насколько я жажду каждого кусочка внимания, которое даёт мне моя Связанная, насколько одержимо я собираю информацию о ней или насколько отчаянно жду фотографий, которые она время от времени присылает мне. Я никогда не выставлю её напоказ этим людям, даже если бы она не была их легендарной «Бесконечным Оружием».

Я потратил годы на тренировки, чтобы случайно не выдать секреты отца какому‑нибудь Нейро, с которым мог столкнуться. Это не значит, что нет Одарённых, способных выудить их у меня, но благодаря достаточной ментальной защите и осторожности мне пока удавалось избегать худших из них. Я также не настолько высокомерен, чтобы считать себя гением, который сделал всё это сам, — я должен благодарить и за манипуляции моей матери.

Отец невольно спас мою Связанную, ограждая меня — чтобы защитить самого себя.

Питер издаёт смешок, рассчитанный на то, чтобы задеть моё эго, но я стал невосприимчив к этой его ерунде много лет назад:

— Этот Гала идёт ко дну, малыш Басс. С каждым годом список гостей становится всё более жалким. Оглянись: в этом месте нет ни одной девушки, с которой я ещё не переспал. Это практически засуха!

Он пытается спровоцировать меня снова избить его, но я хорошо усвоил урок в прошлый раз. Не санкции Восточного Комитета научили меня тому, что бессмысленно давать Питеру драку, которую он хочет, не слепая ярость отца на меня, не то, как он набросился на мою мать, потому что знает: меня ему не достать, и даже не шесть месяцев комендантского часа и ограничений, которые он наложил на меня, потому что тогда я ещё был несовершеннолетним.

Это была преданность моей сестры Связанным, которые её избивали.

Её лицо всё ещё было пятнистым и гротескным, когда она сказала мне, что я не понимаю её ситуации, что я не смогу, пока у меня нет своих Связанных, и так оставалось неделями. Она унаследовала способность моего отца, как и я, но в меньшей степени. Питер не нанёс необратимого ущерба, и её тело заживает быстрее, чем у кого‑либо, но боль она чувствует так же.

Я никогда не чувствовал боли от физических травм — только от воздействия Нейро, использующих свои Дары против меня, и только тех, у кого редчайшие Дары Высшего Уровня. К несчастью для меня, я окружён этими чёртовыми почти мифическими существами. Не только моя мать и значительная часть моей расширенной семьи подходят под это описание, но и все ближайшие друзья и доверенные лица моего отца. У меня шесть крёстных отцов, потому что мой отец — элитарный мерзавец, желавший завоевать расположение в Сопротивлении любыми способами, и все они — садисты, использующие свои Дары, чтобы удовлетворить жажду власти.

Сайлас Дэвис — покровитель моей семьи.

Богатство поколения Бэссинджер финансировало пытки моей Связанной.

Я залпом опрокидываю напиток, будто в нём есть ответы или он может дать мне хоть какое‑то облегчение от бунта вины, боли и отвращения, заполняющих меня.

Бармен едва смотрит в мою сторону, как и в прошлый раз, но, проходя мимо, она доливает мой стакан так, будто это её Дар.

Это не так.

Темперанс работает на Гала‑вечерах Сопротивления уже много лет, разливая напитки с тех пор, как ей исполнился двадцать один год. Она выглядит молодой, может, чуть за двадцать, но ей уже под тридцать пять. Я знаю её столько, сколько себя помню. В детстве я дюжину раз спал под барной стойкой, когда мои родители отказывались идти домой в приличное время, и я до сих пор помню бумажных журавликов, которыми она тогда меня отвлекала.

Она — одна из Одарённых, к которой я испытываю самые противоречивые чувства. Что‑то в этой женщине — в её постоянной доброте и привязанности ко мне — разъедает меня изнутри. Она хороший человек: из семьи Низшего Уровня, трудолюбивая и честная до крайности. И она почти половину своей жизни работает на крупнейшем ежегодном благотворительном мероприятии Сопротивления.

Одарённые, от которых она получает чек, — те же самые мужчины и женщины, которые высосали бы из неё всю силу и жизнь до последней капли, если бы это приблизило их к собственным элитарным амбициям.

Она идеально балансирует для них всех. Повторяет ту же пропаганду, в окружении которой вырос я. Не дрогнет и не отшатнётся, когда вечер идёт своим чередом и все жалкие попытки соблюдать осторожность отбрасываются прочь, когда кровавые подробности перестают шептать — вместо этого их громко выставляют напоказ в бальном зале, чтобы развлечь всех присутствующих.

Её предательство кажется хуже, чем предательство моей собственной матери.

— Знаешь, я слышал слух, что вы с Зарией расстались, но я решил, что ты нашёл какую‑нибудь другую пустышку, чтобы занять своё время. Это твоё мрачное настроение выглядит очень по‑подростковому, как подавленный бунт, и я думаю…

Я обрываю его:

— Мне плевать, что ты думаешь.

Несмотря на то, что я знаю, чем это чревато, я всё же бросаю на него взгляд — и всё, удерживать свой гнев становится бесполезным занятием.

Может, я и не могу убить этого мерзавца и всех остальных в этом чёртовом бальном зале за то, что они причиняют ей боль, но будь я проклят, если позволю им безнаказанно упиваться своей развращённостью. Это ничто по сравнению с тем, что перенесла моя Связанная, даже близко не та справедливость, которой она заслуживает, — но это всё, что я могу ей сейчас предложить. Это и моё преданное молчание, пока я ищу способ вывезти нас обоих из страны — куда‑нибудь так далеко, чтобы даже самые настойчивые щупальца Сопротивления не смогли нас найти.

Сосредоточившись на болезненной радости, сияющей в глазах Питера, я растягиваю губы в ухмылке, несмотря на спазм ярости в животе. Он забыл, что я совсем не похож на Аурелию, и то, что я однажды потерял самообладание, не делает меня лёгкой мишенью.

Может, благодаря матери, но даже если я буду держать голову опущенной, это не помешает мне найти способ поставить этого мерзавца на место.

Позволив тишине затянуться, я жду, пока нерв у него на щеке не начнёт дёргаться, прежде чем выбрать тот самый растягивающий слова тон, которым я пользовался бесчисленное количество раз:

— О, Питер. Ты забыл, не так ли? Ты Связан с моей сестрой, ты назвал свою Группу Связанной в её честь и даже работаешь одним из лакеев моего отца, но ничто из этого не изменит твою собственную фамилию. Неважно, насколько силён твой Дар, ты всё равно Одарённый Низшего Уровня. Пока ты изо всех сил пытаешься заработать себе лучшую репутацию, мне нечего доказывать.

Его глаза мгновенно загораются безумным огнём, но вместо ощущения победы или удовлетворения я чувствую ярость. Насколько, чёрт возьми, жалким нужно быть, чтобы так легко выйти из себя? Я уже знал, что он бесхребетный и жалкий человек, который бьёт своих Связанных, чтобы почувствовать себя сильным, — но осознавать, насколько легко выявить его слабости, просто чертовски грустно.