Сделав ещё глоток напитка, я наклоняюсь к нему с ухмылкой, наслаждаясь тем, как его губа дёргается, кривясь в ответ. Ему не терпится ударить меня, сорваться и избить, но это ничего не даст. Хуже того — он, вероятно, поранится, пытаясь это сделать. Я усмехаюсь ему, позволяя ухмылке на моём лице заживо содрать кожу с его эго, прежде чем забить последний гвоздь в его гроб:

— Я — Атлас Бэссинджер, а ты — ничтожество. Никогда не забывай об этом, Питер.

Мои шаги почти бесшумны на каменных ступенях, ведущих вниз к обсаженной деревьями дороге. Мои лоферы Hermes неудобны во всех отношениях — но, полагаю, все эти потраченные впустую деньги на бренд покупают лишь статус и сдержанность. Оглядываясь по сторонам, я вижу группы гостей, разбросанных по территории, и меня окутывает едкий запах сигаретного дыма. Если бы только я приобрёл эту пагубную привычку. Может, тогда у меня было бы что‑то, что отвлекло бы меня от разъедающей ярости, грозящей поглотить меня целиком.

Выдыхая, я уже знаю: хандрить бессмысленно. Ничто не сможет стереть из памяти ухмыляющиеся лица злых мужчин, насмехающихся надо мной.

Двери за моей спиной снова открываются, и хор смеха и насмешек прорывается сквозь шум уличного движения — напоминание о том, что все эти люди до сих пор ждут меня со своими жестокими планами там, в бальном зале.

Мой телефон вибрирует, вырывая меня из мрачных раздумий, и я вспоминаю, что лучшее отвлечение — та самая причина, по которой я вообще сдерживаюсь, — всё это время надёжно хранилось в моём кармане. Словно спасательный трос, брошенный в море, Олеандр Фэллоуз с лёгкостью вытаскивает меня из пучины.

Остальные Одарённые достаточно далеко, чтобы я не рисковал случайно что‑либо выдать, но, возможно, паранойя — тоже черта Бэссинджер, потому что даже такого расстояния мне недостаточно. Я слишком открыт на этой ложно идиллической улице: огни, развешенные на ветвях, придают всему месту романтическую атмосферу, в то время как настроение в воздухе отдаёт запахом массового убийства.

Огибая здание, я съёживаюсь, пока не скрываюсь в небольшой каменной нише, и только тогда достаю телефон. Улыбка расцветает на моих губах прежде, чем я успеваю её остановить, и я рад, что спрятался с глаз долой, прежде чем проверил ожидающие меня сообщения.

Я дурак — влюблён в свою Связанную, отчаянно жажду каждого кусочка её внимания.

«Девушка у кофейной тележки явно меня ненавидит. Она снова перепутала мой заказ, и мне хочется плакать из‑за того, что я потратила свою последнюю бесплатную карту на эту горькую чашку ерунды, которую она мне вручила. В смысле, это не так уж сложно сделать правильно. Ладно, хорошо, мой заказ нелеп, но если она обученный профессионал, разве так сложно приготовить большой шейк‑квад‑эспрессо с пятью порциями сиропа из коричневого сахара, двумя порциями клубничного сиропа, щепоткой жирных сливок, карамельной глазурью и дополнительной порцией взбитых сливок? Сейчас я веду себя как мудачка, да? Бедная девушка, вероятно, просто старается изо всех сил, а я срываюсь из‑за бесплатной карты. Отвлеки меня, Бэссинджер. Тут вот‑вот начнётся жесть».

Может, я действительно такой же плохой, как мой отец, потому что, несмотря на ненависть к её страданиям, я испытываю извращённое удовлетворение от того, что, имея ещё четырёх Связанных, к которым можно обратиться, она продолжает присылать мне свои наблюдения и бессвязные мысли, несмотря на моё непреднамеренное отсутствие.

«Я знаю, что Дрейвены чертовски богаты, но что делают остальные Связанные, чтобы заработать? Я в одном паршивом уроке по экономике от того, чтобы бросить учёбу и жить за их счёт. Скажи мне, что кто‑то из них приличный и богатый — мне нужно понять, с кем из них подружиться».

Маленькие точки, показывающие, что она печатает ответ, появляются почти мгновенно. У меня нет намерения ни с кем из них дружить, но я быстро понял: моя Связанная лучше всего расслабляется в разговоре, когда ей дают возможность язвить. К тому же нет ничего, что я люблю больше, чем слушать, как мало она ценит остальных членов Группы Связанных — особенно учитывая, что они с ней, а я застрял на другом конце страны.

«Я скорее воткну иголки себе в глаза, чем приму что‑либо от кого‑либо из них, но если ты готов продать им свою душу ради лёгкой жизни, то кто я такая, чтобы судить? Кто знает, может, ты с ними поладишь».

— Атлас, что ты здесь делаешь в таком виде? Ты нас обоих погубишь.

Моё сердце замирает в груди — старая реакция сына, жаждущего одобрения матери, а не просто испуга от её внезапного появления.

Она худее, чем была за многие годы, приобрела вид измождённой и призрачной, что старит её. Выпирающие ключицы под толстым шерстяным пальто вызывают у меня тошноту. Предпочтения моего отца, должно быть, включают женщин в состоянии голодания, потому что Рэйчел такая же — и была такой столько, сколько я себя помню.

Может, ему просто нравится легче добираться до их костей, чувствовать, как они ломаются под кожей; может, ему нравится звук их хруста.

Мой желудок снова сжимается.

Она приподнимает бровь, недовольная моим молчанием, и когда я убираю телефон обратно в карман, её взгляд понимающе следит за этим движением. Её губы кривятся, но в тот момент, когда она открывает рот, я перебиваю её:

— Что именно такого опасного в том, чтобы стоять снаружи, мама? Да, холодно, конечно, но отец, как обычно, тщательно всё спланировал.

Это отвлекает её взгляд от моего кармана и переводит его на линии охраны вокруг нас. Здание, выбранное для проведения Гала, — одно из старейших в городе. Построенное Неодарёнными, оно имеет для них особое значение, что легко заметить по тому, как тщательно они его поддерживают. Ландшафтный дизайн продуман, но вычурен: живые изгороди, требующие обрезки, и цветы, нуждающиеся в постоянном уходе, чтобы процветать, — и всё же оно безупречно. Как народ, Неодарённые заботятся об этом месте, но именно это делает его слишком заманчивой мишенью для Сопротивления.

Отец наслаждается тем, что плюёт на их историю и обычаи, поэтому, несмотря на внушительное количество Неодарённых стражей порядка, они сдерживаются Щитами, окружающими нас. Это нелепая демонстрация силы, ненужная и высокомерная, но если это не в духе Бэссинджер, то я не знаю, что это.

Мой отец не просит разрешения.

Он берёт всё, что, чёрт возьми, захочет.

— Твой отец спрашивал о тебе весь вечер. Я потратила половину ночи, убеждая его и остальной Совет, что ты просто переживаешь вторую угрюмую подростковую фазу и им не о чем беспокоиться.

Я выдыхаю:

— Я избегаю их, потому что они все вызывают у меня омерзение. Если хочешь, чтобы твои маленькие секреты оставались в безопасности, тебе нужно придумать, как держать их подальше от меня.

Откинув голову назад, она смотрит в небо, словно искажённо‑чернильно‑синее небо под щитами сможет решить для неё эту кошмарную загадку. Оно не даст ей ничего, и мы оба это знаем. Я даже не помню, сколько раз я смотрел на это же загрязнённое светом небо и молил о другой жизни: чтобы отец изменился, чтобы она ушла от него, и, наконец, о том, почему моя Связанная оставила меня. Только одна из этих просьб была исполнена, и я никогда не прощу матери её участия во всём этом.

Наконец, она зажмуривается и шепчет мне:

— Всё, что я сделала, было ради тебя, Атлас. Каждое принятое мной решение, каждое сокрытое убийство, каждое активное насилие, которое я допустила, — всё это было ради тебя.

— И я ненавижу тебя за это. Меня тошнит от вида тебя, стоящей здесь и просящей меня подыгрывать твоим маленьким фарсам…

Её глаза вспыхивают, и она перебивает меня:

— Это не игра, Атлас. Это твоя жизнь! Если ты так мало о ней заботишься, тогда зачем я потратила всё это время, защищая тебя?

Я останавливаюсь в последний момент, понижая голос, чтобы мы не привлекли внимания, но от этого мой ответ звучит лишь шипением:

— Я не просил тебя! Я не просил всего этого, всё, чего я хотел, — это моя Связанная, а ты позволила им забрать её. Ты знала, кто она, и ты, чёрт возьми, отдала её им! Она была ребёнком…