Пока я иду по коридору к столовой с Эшли, всё ещё слишком тесно прижавшейся ко мне, мой разум отключается. Годы практики сделали инстинктом отвлекать себя исследованиями и старыми историческими книгами, чтобы сбежать от тошнотворного запаха, душившего меня, — от всего, что могло заставить меня думать о тепле её тела, прижатого ко мне.

«Родственная душа» — это слово продолжает звенеть в моих ушах, как похоронный звон.

Раньше Одарённые смотрели свысока на Неодарённых за их легкомысленный подход к ухаживаниям и отношениям. До того, как Сопротивление уничтожило треть Одарённых в Северной Америке во время бунтов 70‑х, ни один Связанный не осмелился бы произнести слово «родственная душа» без презрения и насмешки. Сравнивать партнёра, выбранного по прихоти, со священным и благоговейным опытом Связи считалось отвратительным, а не просто дурным тоном.

Однако после той кровопролитной бойни уверенность в том, что ты найдёшь свою Группу Связанной, была утрачена и никогда не восстановилась. За прошедшие десятилетия сотни тысяч Связанных были вынуждены влачить существование, так и не встретив Центрального Связанного, которому суждено ими владеть.

Я ненавижу ту девушку за то, что она лишила меня такого покоя в жизни.

Пальцы, сжимающие моё запястье, резко вырывают меня из мыслей.

Игнорируя мои предупреждения, Эшли прорывается сквозь мои границы, и мои Узы реагируют в тот момент, когда её кожа касается моей, — мои глаза темнеют. Похоже, в последнее время я вёл себя слишком хорошо, крепко сдерживая свой нрав — себе же во вред.

Сообщество забыло, насколько жестоким я могу быть, если они не оставят меня, чёрт возьми, в покое.

Встретившись со мной взглядом, она лишь на секунду замирает, прежде чем прошипеть:

— Ты хочешь разозлить свою Связанную или нет, Дрейвен?

Никакие мелкие игры не стоят этого.

Я открываю рот, но прежде чем успеваю прорычать ответ, она распахивает дверь перед нами и чуть ли не втаскивает меня в столовую. Мой взгляд сталкивается со взглядом брата так резко, что это почти ощутимо. Его глаза скользят по моим спотыкающимся ногам, челюсть мгновенно сжимается из‑за моего предположительно пьяного поведения, и я уже вижу, как в его голове крутятся шестерёнки — он переключается в режим «устранения ущерба» для своего бедного, сломанного младшего брата.

Чёрт бы его побрал.

Эшли хихикает и напоминает мне о своём существовании, но прежде чем я огрызаюсь на звук, царапающий мои нервы, мой взгляд падает на девушку — и я вижу, что она смотрит на Эшли с убийственной яростью в глазах. Мои Узы вспыхивают от её гнева, жадно поглощают эту ярость и используют её как топливо, чтобы разжечь свою одержимость ещё ярче. Словно почувствовав этот взрыв в моей крови, она переводит взгляд на меня, и когда чистая голубизна её радужек сталкивается с чернильно‑тёмной глубиной моих глаз, отвращение, кипящее в ней, подпитывает уже меня, а не мои Узы. Это словно удар, введённый напрямую, без задержки. Я опьянен её ненавистью и отчаянно жажду ещё.

— О, да это же моя маленькая ядовитая Связанная. Ты здесь, чтобы испортить нам всем ужин? Как насчёт того, чтобы заняться тем, что у тебя получается лучше всего, — сбежать и оставить нас в покое за нашей трапезой?

Её челюсть сжимается так же быстро, как у Норта, но если реакция моего брата была покорностью, принятием моих механизмов выживания вопреки его мнению на этот счёт, то её — упрямый боевой клич, когда она упирается. Это насмешка, провокация эго, обращённая против меня, и мне хочется сломать её самыми жестокими способами.

Норт полностью игнорирует Эшли, но бросается на выручку своей Связанной, пытаясь отвлечь меня от новой одержимости:

— Ты опоздал. Если не можешь прийти к ужину, пожалуйста, предупреди меня заранее. Я могу перенести время.

Я пожимаю плечами — и в ответ, и чтобы стряхнуть руку Эшли с моих плеч, — а она пользуется возможностью, чтобы вскарабкаться на стул рядом с Гриффом. Кажется, она увеличивается втрое в размерах, занимая всё своё пространство и половину моего, одновременно прижимаясь грудью к Гриффу, когда наклоняется вперёд, чтобы взять тарелку.

Раздражение, которое это вызывает у меня, — не более чем фоновый шум, пока я наблюдаю, как девушка доедает. Её решимость очистить тарелку от каждой крошки воинственна и безумна, огонь в её глазах разгорается ярче, когда она смотрит, как Эшли лапает своего жалкого Связанного.

Вырывая меня из удовольствия наблюдения, голос Гриффа эхом отдаётся в моём сознании: «Что ты опять натворил?»

Я мог бы его проигнорировать, но в этом нет никакого удовольствия, а он мне должен за то, что оставил меня пить в одиночестве. «Ты испытываешь её своим арсеналом, у меня есть своё оружие выбора. Всё по‑честному, Шор».

Он растрачивает свои способности впустую, и никогда прежде это не раздражало меня так сильно, как сейчас. Если бы у меня был Дар Истины, я бы приковал эту девушку цепью и заставил выложить мне все её самые глубокие, самые тёмные секреты в мгновение ока. Я бы разобрал на части каждый дюйм её внутреннего устройства, пока не узнал бы её лучше, чем самого себя.

Я бы забрал у неё всё, пока не получил бы все доказательства, необходимые, чтобы доказать Норту: она — не что иное, как лживая, коварная, манипулирующая Центральная Связанная, точно такая же, как и все остальные.

Грифф отодвигается на стуле, чтобы увеличить дистанцию между собой и руками Эшли, бросает ей предупреждающий взгляд, прежде чем глубоко вздохнуть и вернуться к своей тарелке. Я, без сомнения, разозлил его, но он решает не вступать со мной в противостояние, как хотел бы, — и чёрт бы его побрал и за это тоже. Бездонная пропасть спокойствия, которую он хранит внутри себя, заставляет меня стискивать зубы. У меня в жизни не было ни минуты спокойствия, а у него — бесконечный запас. Мне хочется сломать его так же сильно, как хочется сломать девушку.

— Это не моя вина, что ты решил быть жалким. Может, девушка права: может, никто из вас не достоин её.

Сарказм сочится из моего тона, но он всё равно получает удар. Действительно жалко, насколько они все сейчас уязвимы. Они все одержимо наблюдают за ней, пока она ест, их взгляды полны тоски, которая сворачивается, как кислота, в моём животе. Как бы хорошо они ни скрывали это от неё, я вижу всё. Очевидно, что я единственный, у кого ещё остался работающий мозг в черепе, и именно мне предстоит избавиться от этой Связанной, прежде чем она уничтожит нас всех.

ДЕВЯТЬ

АТЛАС

— Кто, чёрт возьми, дал тебе выпивку? Тебя точно поймают, малыш Басс, точно.

Опрокинув весь стакан янтарной жидкости разом, я пытаюсь использовать жжение, которое она оставляет, пробираясь огнём по горлу, чтобы взять себя в руки. Всё труднее и труднее вспоминать причины, по которым я должен подыгрывать планам моих родителей, — особенно когда смысл моего существования находится на другом конце чёртовой страны. Я вынужден думать о видеозаписях, на которые потратил ужасающие дни, наблюдая, как пытают мою Связанную, — это напоминание о том, какими могут быть последствия моих действий. Ничто не отрезвляет меня быстрее.

Единственная проблема в том, что в тот момент, когда я поворачиваюсь к Питеру, скудные запасы спокойствия, которые я с трудом собрал, мгновенно испаряются. Его самодовольное, ухмыляющееся лицо буквально умоляет, чтобы его расквасили кулаком, который я сжимаю сбоку. Его ухмылка становится вдвое шире, когда он бросает взгляд на мой кулак, приподнимая бровь, словно провоцируя меня снова потерять самообладание.

Когда я не ведусь на его наживку, он подходит ко мне и опирается на барную стойку, высокомерным кивком подзывая бармена. Я не произношу ни слова в адрес девушки и даже не смотрю на неё, но когда она пододвигает к нему претенциозный джин — эту ерунду, которую заказал Питер, — она тут же достаёт выдержанный виски, который предпочитает мой отец, и быстрым движением запястья доливает мой стакан.

Я ненавижу отца и всё, что он олицетворяет, но после нескольких лет шалостей, когда я пробирался в его погреб и выбирал самые запылённые бутылки для своих загулов, я вынужден признать: к сожалению, у нас гораздо больше общего, чем мне хотелось бы. Его вкус к алкоголю, даже наши Дары — всё одинаково.