— У меня есть глаза, Дрейвен, я это заметила.

Может, это и правда, но мозгов у неё явно нет… или какого‑либо чувства стыда:

— Он не придёт сегодня, так что исчезни, пока я не потерял терпение и не отбросил вежливость.

На этот раз звук, который она издаёт, определённо претендует на роль хихиканья — и он ещё хуже, чем её попытки изобразить соблазнительное посмеивание. Она прижимается плечом к моему, наклоняясь вперёд, — и я испытываю искушение вывернуть ей руку из сустава, пока она пытается подозвать Эла за напитком. Тот нарочито стоит к ней спиной, и я бы нашёл в этом некоторую забаву, если бы это не оставляло меня разбираться с ней вместо него.

— Я не идиотка, Дрейвен. Я знаю, что ты никогда не был вежлив — с того самого момента, как твой брат притащил тебя обратно сюда.

Повернувшись к ней лицом, я вижу, как она замирает при виде презрения на моих губах, но тут же поднимает руку, чтобы перебить меня:

— Послушай, ты мне неинтересен, Дрейвен. Я говорю с тобой только потому, что Гриффона здесь нет. Я знаю, ты ненавидишь свою Связанную; я слышала, что она уродливая стерва, которая считает себя слишком хорошей для своей Группы Связанных. Всё, о чём я прошу, — это небольшая помощь в поисках Гриффона, чтобы напомнить ему, что у него есть другие варианты. Лучшие варианты.

Грифф это возненавидит.

Он будет в ярости, потому что, как бы он ни пытался притворяться, будто ненавидит девушку за то, что она нас всех бросила, он — раболепный дурак из‑за неё. К тому же его сейчас здесь нет. Десять лет дружбы пошли прахом из‑за отвратительной Связанной, отчаянно пытающейся загнать нас всех под свой каблук.

По крайней мере, это будет забавно:

— Я отведу тебя на ужин с Группой Связанных при двух условиях.

Её глаза загораются, победная улыбка расплывается по лицу, и она кивает, даже не потрудившись выслушать меня или как‑то обдумать. Она практически слишком глупа, чтобы жить, — но это не моя проблема.

— Если Гриффон снова скажет тебе «нет», ты прекратишь эту одержимость им и оставишь его в покое.

Улыбка тут же сползает с её лица, но она встаёт с табурета и пожимает плечами:

— Ладно, он всё равно не согласится, так что нет вреда в том, чтобы согласиться. Какое второе условие?

Я допиваю остатки бурбона, ставлю стакан и оставляю чаевые для Эла на стойке, прежде чем повернуться к ней. Мои глаза сменяются на пустоты, и я на мгновение наслаждаюсь дрожью страха в ней, прежде чем ответить:

— Считай это скорее предупреждением. Никогда больше не прикасайся ко мне. Ни намеренно, ни случайно. Если это повторится, я натравлю на тебя свои кошмары, пока не останется ничего, что твои родители могли бы похоронить.

***

Водитель Норта совершенно не впечатлён, когда приезжает в бар, чтобы забрать меня, и обнаруживает, что со мной едет незваная гостья на ужин.

Суровый взгляд, который он бросает на меня в зеркало заднего вида, когда машина снова выезжает на дорогу, кричит «осуждающий родитель», и он становится ещё более выразительным, когда я наконец осознаю, что до сих пор не имею ни малейшего представления, как зовут эту самодовольную женщину, и решаю спросить:

— Ты правда не помнишь? Я училась у тебя на курсе «История 101», а потом ещё на втором курсе — «История 201». Меня зовут Эшли.

Она произносит это так, будто это что‑то важное, будто она незабываема, а проблема — во мне. Но она — прилипала со своими планами. Я готов забыть её имя в тот же миг, как Грифф сегодня вечером отошьёт её. У меня нет сомнений, что он это сделает, но заставить его разбираться с ней — мелкая неприятность, которую я злорадно оставляю ему в наказание за то, что он отбросил нашу дружбу, будто она ничего не значит.

Эшли достаёт компактное зеркальце из какого‑то кармана, куда его спрятала, и начинает прихорашиваться, словно в ней есть что‑то, способное произвести впечатление на Связанного, даже в присутствии его Центрального. То ли она слышит скрежет моих зубов и игнорирует его, то ли бредовые мысли, наверняка кружащиеся у неё в голове, заглушают этот звук — не могу сказать наверняка. Но водитель Норта бросает на меня ещё один взгляд, когда мы сворачиваем в закрытый жилой комплекс, где находится особняк Дрейвенов.

Я задаюсь вопросом: бросал ли он такие же жалостливые взгляды на Норта по дороге в общежития, пока Связанная моего брата дулась, как ребёнок, на заднем сиденье рядом с ним? Садистская радость бурлит в моей крови от мысли, насколько это задело бы Норта, как это укололо бы его эго — быть униженным такой жалкой девчонкой после того, как он потратил годы жизни на её поиски.

Этого почти достаточно, чтобы скрасить мой вечер.

Когда машина благополучно припаркована в гараже, я открываю дверь и выхожу сам, не дожидаясь, захлопываю дверь, поправляя рукава куртки. Эшли ждёт, пока водитель откроет ей дверь — избалованная Одарённая Высшего Уровня до мозга костей, — но он вместо того, чтобы броситься к ней, задерживается возле меня:

— Вы доставляете своему брату немало хлопот, привезя гостью на ужин сегодня, мастер Дрейвен. Он уже был недоволен тем, что пришлось отправить меня за вами после того, как ужин был подан.

Ухмылка, полная острых зубов и язвительного остроумия, невольно появляется на моих губах:

— У меня нет интереса угождать кому‑либо, и меньше всего — моему брату и Совету, от которого он отказывается отказаться.

Я неспешно направляюсь в особняк — отказываюсь торопиться, если именно этого от меня ждут. Эшли догоняет меня через несколько секунд, но фыркает, будто я её чем‑то обидел. Игнорируя её, я веду путь к столовой, но вместо того, чтобы молча следовать за мной, как я надеялся, она спешит идти рядом. Она старается не касаться меня, но всё равно находится слишком близко.

Когда я бросаю на неё взгляд, она оглядывается через плечо и шепчет:

— Слухи о твоей Связанной — правда, верно? Вы все её ненавидите? Она полная стерва и ведёт себя так, будто она пуп земли, хотя у неё даже нет Дара? Можешь проверить это со мной, если хочешь. Я подыграю, хотя ты псих, а Гриффон — моя родственная душа.

«Родственная душа».

Жалкое слово, которое Неодарённые используют, чтобы описать свои жалкие попытки найти смысл в ком‑то другом. Оно посылает ледяную волну по моему позвоночнику, а желчь бурлит в животе. Мысль о существовании только ради использования кем‑то другим невыносима — я провёл больше времени в терапии, разбираясь с этим, чем с половиной пыток, которым меня подвергала мать. Осознать то, что когда‑то произошло, но больше никогда не повторится, было сложно, но выполнимо — благодаря одной твёрдой истине: моя мать мертва, она больше не может меня коснуться. Совсем другое — столкнуться с надвигающейся угрозой нового садистского хозяина, одобренного не только культурными ожиданиями моего сообщества, но и всеми людьми, которых я по глупости подпустил к себе.

Эта Связанная — смертный приговор, в который меня загоняют на каждом шагу, а Эшли отчаянно цепляется за этот опыт, используя термины за пределами нашего сообщества, чтобы убедить себя в чём‑то.

Она ухмыляется, будто такая умная, такая коварная, и жестом просит меня поднять руку. Я смотрю на неё мгновение, но затем в моём сознании вспыхивает образ той девушки. Единственный раз, когда мне удалось задеть её за живое, был непреднамеренным, но показательным. В первый день, когда она вошла в мою лекционную аудиторию, ко мне подходили студенты, пытаясь изменить свои оценки, а некоторые даже пытались флиртом выпутаться из провала.

Именно это заставляет меня поднять руку и позволить Эшли проскользнуть под ней. Она воспринимает это согласие как разрешение прикоснуться ко мне и обвивает рукой мою талию, зацепляясь пальцем за петлю ремня, нарушая мои границы. Моя Связь, по‑прежнему отказываясь со мной говорить, вместо этого посылает яростное чувство, пульсирующее в груди, которое невозможно игнорировать.

Отвращение.

Не знаю, как Норт умудряется ненавидеть свою Связь с такой глубиной весь день, потому что я измотан той ненавистью, которую испытываю к существу, делящему со мной кожу прямо сейчас. Невозможно скрыть мою ярость, и горничные, маниакально вытирающие пыль в коридорах, опускают подбородки к груди, чтобы избежать моего разъярённого взгляда, разбегаясь, будто я монстр. Норт годами убеждал своих сотрудников, что они в безопасности в особняке, несмотря на слухи об обратном, и им щедро платят за то, что они доверяют его слову. Ещё один удар по мне — спасибо той девушке.