Инара коротко ухмыляется, прежде чем поднести чашку кофе к губам — жалкая попытка соблюсти приличия, — но её Центральная Связанная, Ная, выглядит куда менее забавленной:

— Под контролем? Любопытный взгляд от того, кто сам является Центральной Связанной, не так ли? Я бы сильно обеспокоилась за безопасность нашего сообщества, если бы Дрейвен придерживался подобных взглядов, особенно с учётом его должности, курирующей Тактические подразделения.

Александр бросает на меня невозмутимый взгляд, когда я поворачиваюсь в его сторону, но даже мои самые верные союзники сейчас невыносимы для извивающейся ярости моих Уз. Похоже, они видят угрозу во всех.

Во всех, кроме Нокса.

Олеандр Фаллоуз находится в Дрейвене всего неделю, а мне уже пришлось десятки раз сдерживать свои Узы от вспышек насилия. Неохотно признаю: более половины этих реакций были вполне оправданны, но это лишь усложняло убеждение этой психотической силы внутри меня.

Студенты перешёптываются о ней, профессора пишут мне электронные письма с опасениями насчёт её присутствия в классе, не зная, в чём заключается её Дар; члены сообщества останавливают меня на улицах, чтобы расспросить о поразительной девушке, которую я привёл сюда жить среди них, — все они заслуживают смерти за то, что осмелились смотреть на то, что принадлежит мне… или так считают мои Узы.

Бросив предупреждающий взгляд на Шарпа, я заставляю свой тон оставаться ровным, хотя нейтральность сейчас для меня невозможна:

— Я определённо не выступаю за лишение каких‑либо свобод Центральной Связанной и не стану опускаться до подобного в рамках своей Группы Связанных. Раз уж мы затронули эту тему, позвольте мне прояснить для всех вас: я не буду обсуждать свою Центральную Связанную с Советом впредь, если только не появится неопровержимое доказательство того, что она представляет опасность для сообщества Одарённых. Я имею право отказать в доступе к моей Центральной Связанной… и разобраться с любыми угрозами в её адрес.

Щека Шарпа дёргается, но я отказываюсь отвести от него взгляд хотя бы на секунду, удерживая его взгляд, пока он наконец не бормочет проклятие и опускает голову.

Оглядывая остальных за столом, я не оставляю вопросов:

— Я без колебаний приму меры против любых угроз соответствующим образом, используя все имеющиеся у меня полномочия и при полной поддержке закона.

Я практически слышу, как кровь отливает от их лиц: лица за столом белеют за долю секунды.

Если бы мои Узы были способны к рассудку, страха, сгустившегося в воздухе и направленного целиком на меня, должно было бы хватить, чтобы их удовлетворить. Даже Шарп вздрагивает, его подбородок опускается в тот момент, когда я бросаю на него взгляд, но мои Узы жаждут лишь хаоса и кровопролития — выпустить на них всех свои тени.

Десятилетиями я выстраивал ледяные отношения с голосом внутри себя. Я слышал его — конечно, слышал, — но игнорировал настолько, насколько можно игнорировать голос в собственном разуме, который тебе не принадлежит. После десятилетий такого отношения он почти перестал со мной говорить, появляясь лишь в моменты крайней опасности, и я почти забыл, что во мне и моём теле живёт нечто неправильное.

Теперь он не замолкает.

Требует пойти к ней, быть с ней, дать ей всё, что в наших силах, — а как Дрейвен, это практически весь мир. Даже сейчас, пока мы сидим здесь и наблюдаем, как самые почитаемые семьи власти в сообществе Одарённых дрожат в нашем присутствии, поток требований звучит в глубине моего разума, пока я не начинаю сходить с ума. В конце концов я огрызаюсь на него:

«Она покинула нас, бросила нас, и, по её собственному признанию, она не хочет иметь ничего общего со своей Группой Связанных. Поход к ней ничего не изменит в том аду, в котором мы застряли».

Когда я собираюсь повернуться к Александру и вернуть обсуждение к темам, далёким от моих Уз, я обнаруживаю, что потерял контроль над этим действием. Вспышка паники пробегает по кровотоку, но моя голова лишь поворачивается в сторону Шарпа — и ничего более, — волна разочарования прокатывается по спине. Мои Узы отказываются отвести взгляд от угрозы для Олеандр, даже когда её нет в комнате. Когда я уступаю, она возвращает контроль над моим телом со шёпотом‑предупреждением:

«Моя Связанная никогда не сбежит от меня. Не сомневайся в этом ни на секунду».

Мне хочется вспороть собственную грудь и вырвать эти чёртову чудовищные Узы из себя. Сохранять лицо бесстрастным — рефлекторное действие, но я едва сдерживаюсь от проклятия, когда ёрзаю на месте, пытаясь не выругаться вслух на собственные Узы.

«Ну, она это сделала, и ты дурак, если в это не веришь».

Хэннити оказывается полезен и начинает болтать о финансировании предстоящего мероприятия, которое он организует под предлогом успокоения сообщества Одарённых: мол, мы делаем всё возможное, чтобы остановить похищения. Этот человек больше всего любит устраивать вечеринки, на которых может пить и получать похвалы за свою благотворительную работу, отправляя счёт кому‑то другому.

Мои Узы снова шепчут мне, ярость пылает в каждом слове:

«Единственный дурак здесь — ты, цепляющийся за свои человеческие слабости, пока угрозы кружат вокруг моей Связанной».

В последнее время она часто так говорит, но каждый раз, когда я это слышу, внутри всё сжимается.

Она слишком сильно цепляется за различие между Одарёнными и неодарёнными — что ещё тревожнее, она называет всех, кроме нас и моей Связанной, «людьми», словно это что‑то отвратительное, забывая, что мы тоже люди; то, что мы Одарённые, этого не меняет. Мысль о том, что мои Узы разделяют те же элитарные идеалы Сопротивления, настолько отвратительна мне, что от стыда кожу покалывает.

Дверь конференц‑зала резко распахивается: моя помощница вбегает с пустым выражением лица, но когда я открываю рот, чтобы отчитать её за прерывание заседания, она сбивчиво объясняет причину — и моё сердце замирает в груди:

— Произошёл инцидент. Ваша Связанная в медпункте… как и половина её класса.

Медицинский центр Дрейвена находится в пятнадцати минутах езды от офисов Совета — из‑за вечных проблем с парковкой, которые я так и не смог решить, — или в десяти минутах ходьбы через кампус, если идти быстрым шагом.

Я добираюсь за шесть.

Тактическая команда Гриффона здесь в полном составе: они контролируют каждый дюйм здания. И несмотря на наши обычно непринуждённые отношения, никто не отпускает шуток по поводу моего взвинченного состояния. Нет, все сосредоточены на периметре, лишь коротко и уважительно кивая мне в знак приветствия — что не так успокаивает, как должно было бы.

Только ощущение её — живой и в безопасности внутри здания — помогает мне сохранять самообладание, пока я пробираюсь через оживлённые коридоры. Несколько сотрудников пытаются со мной заговорить, но я игнорирую их, отмахиваясь от всех и всего, пока не получу хоть какие‑то чёртовы ответы.

Гейб прислонился к стене возле отдельного медицинского блока: он смотрит себе под ноги, а от него волнами исходит отчаяние. Есть что‑то тошнотворно мучительное в том, чтобы видеть, как самый младший член моей Группы Связанных переживает прямо сейчас свой худший кошмар, — и от этого зрелища у меня стынет кровь.

Гриффон стоит перед ним с откровенно свирепым выражением лица — таким я не видел его уже много лет. Я точно никогда не видел, чтобы он так смотрел на Гейба, и у меня тут же волосы встают дыбом. Гриффон кипит от злости на меня с тех пор, как я по глупости начал требовать от него ответов, обрушив на него бесконечный список угроз и опасностей, — но это не повод вести себя как мерзавец с Ардерном, который всегда готов прийти на помощь.

Подойдя к ним, я замираю лишь тогда, когда Гриффон поднимает голову, встречаясь со мной взглядом, и меняет позу так, чтобы полностью заслонить от меня жалкую фигуру Гейба. Я явно что‑то неправильно понимаю, ищу угрозы там, где их нет, — и заставляю себя сделать вдох.

— Что случилось?