Мой мозг полностью отключается, зрение белеет, а сердцебиение превращается в рёв в ушах. Годы тренировок самоконтроля не дают мне потерять контроль над Даром и раздавить телефон, но рука дрожит от усилий сдержать себя.

Я не могу сдержать дрожь чистой ярости в голосе или поток слов, которые вырываются с куда большей интенсивностью, чем я рассчитывал выплеснуть на неё на таком раннем этапе:

— Я приеду сейчас, к чёрту мои занятия в колледже.

Есть все шансы, что я всё испортил и она вот‑вот повесит трубку и сбежит, но через секунду она говорит, её голос немного хриплый:

— Это моя собственная вина. Я сбежала. Они никогда не дадут мне об этом забыть. Чёрт, я бы, наверное, тоже себя ненавидела, будь я на их месте.

Слова даются с трудом, не говоря уже о том, чтобы сказать что‑то про остальную Группу Связанных без злобы, так что я недовольно рычу и начинаю собирать вещи на столе, чтобы отвлечься, первым делом бросая паспорта в ручную кладь:

— У тебя была причина, верно? Ты же не просто так ушла ради забавы.

Она фыркает в ответ, но возмущение в её голосе полно дерзости, из‑за чего я начинаю паковать вещи в лихорадочной спешке:

— С чего ты вообще так уверен? Может, я тут полный отстой.

Я повторяю её фырканье, уже получая огромное удовольствие от общения со своей Связанной, хотя нас разделяет целая страна:

— Не пытайся меня отвлечь, Связанная. Ты никак не могла оставить меня позади намеренно.

В трубке раздаётся тихий скрип пружин и глухой стук — должно быть, она откинулась на кровать:

— Довольно самонадеянно с твоей стороны так считать. Может, я просто полная чёртова стерва. Чёрт, да это всё равно неважно. Я не могу об этом говорить, неважно, насколько ты мил.

Веселье мгновенно испаряется, когда её тон снова становится несчастным, и я начинаю продумывать, как именно я собираюсь прикончить Дрейвенов за всё это:

— Ладно, к чёрту всё, я прямо сейчас бронирую билет на самолёт.

— Ты не можешь, они только используют это против меня. Просто… может, мы сможем иногда созваниваться и переписываться? Было бы приятно поговорить с кем‑то, кто… не ненавидит меня, наверное.

Я усмехаюсь в трубку, полностью сосредоточившись на том, что она хочет со мной разговаривать, и игнорируя тот факт, что остальные эти уроды, очевидно, обращаются с ней ужасно — иначе я бы уже вылетел туда и перебил их всех:

— Да, я хотел бы узнать свою Связанную получше. Так мы сможем это сделать без всяких помех в виде секса, хотя, должен признать, я гораздо счастливее, зная, что не я один скучаю. Я бы предпочёл, чтобы они все оставались на тебя злы — так я смогу попробовать тебя первым.

Она издаёт тихий звук — сдавленный вздох, который она почти подавляет, — и я откидываюсь на кровать, лёгкая улыбка растягивается на моих губах. Я хочу услышать этот звук снова и ещё миллион таких же. Я хочу провести остаток жизни, выуживая их из неё, пока она не будет так же без ума от меня, как я от неё. Я могу быть терпеливым. Я могу подождать — потому что моя Связанная стоит всего этого.

ПЯТЬ

ГРИФОН

Олеандер Фэллоуз не просто лжёт с той лёгкостью, что приходит после усердных тренировок, — она прирождённая мастерица создавать истории настолько безупречные, что, кажется, она сама в них верит. Всё в ней — тщательно выстроенная полуправда, упущение или наглая ложь. Она окутана уклончивостью и оборонительностью, охотно изливает желчь и демонстрирует вызывающее поведение, стоит кому‑то из её Связанных оказаться в пределах слышимости, — и всё это, похоже, ничуть её не утомляет. Но даже это не самое страшное из того, во что я стремительно влипаю.

Мой желудок не бунтует от звука её обмана.

Вкус лжи всегда был для меня невыносимым — настолько, что я вычёркивал людей из своей жизни исключительно из‑за того, как часто они лгали, даже из‑за мелких нестыковок, которые другие бы и не заметили. И всё же, слушая десятки её лживых высказываний ежедневно во время наблюдения за ней на кампусе, я не меняю своего мнения о ней. Если уж на то пошло, мои Узы лишь ещё сильнее впадают в маниакальное отчаяние — мне отчаянно хочется быть рядом с ней.

Дело не в том, что я вдруг полюбил ложь: меня по‑прежнему может стошнить от горького пепельного привкуса на языке. Но без какого‑либо сознательного решения с моей стороны всё отвращение, которым обычно наполняет меня мой побочный Дар, направляется на того, с кем она говорит.

Это не имеет для меня никакого смысла.

Хуже того, я уверен: Норт согласился с моим решением лично следить за ней на кампусе лишь потому, что надеялся — я подмечу что‑то, что объяснит хоть какие‑то загадки, окружающие нашу Связанную. Но его план не просто провалился.

Он обернулся грандиозным провалом.

Наблюдать, как каждый одарённый на первом курсе таращится на неё, хихикает и перешёптывается, а потом хихикает над спектаклем, который Нокс устроил с моей Связанной, — всё это доводит меня до абсолютного предела. Чёрт, это выводит меня за пределы тех границ, которые я считал своими. Я быстро понимаю, что недооценивал себя, но, как бы то ни было, моё терпение истончается ещё до конца недели.

Мы с Нортом уже были друзьями, когда он привёл домой своего давно потерянного брата после смерти отца. Группа Связанных моих родителей состоит из семей Высшего Уровня, а положение моего отца в Тактических командах сделало меня естественным выбором для дружбы с сыном Нолана Дрейвена. Как бы холодно и расчётливо это ни звучало, именно так семьи в Совете выстраивают дружеские связи и детские игры своих детей с самого рождения.

Это также означает, что я вхожу в очень небольшое число людей, которые прекрасно осознают, какая травма всё ещё живёт и дышит внутри Нокса Дрейвена. Сейчас это единственное, что его спасает, — но даже это долго не продержится.

После недели, в течение которой я пропускаю все наши обычные встречи, включая поход в бар после заседания Совета (а я никогда раньше его не пропускал), я пишу Ноксу, чтобы встретиться со мной в спортзале для спарринга. Его ответ приходит мгновенно:

> Не думал, что в твоём жалком расписании сталкера найдётся время и на меня.

Несмотря на отчаянное желание пристыдить его за детские игры, я жду, пока он появится, прежде чем высказать ему всё. Он опаздывает на час, на лице уже прочно застыла насмешка, и он не произносит ни слова, раздеваясь до тренировочной формы, — только заматывает руки, потому что их изувеченное состояние этого требует.

Его отвратительное настроение и безрассудное поведение становятся ещё очевиднее, когда он едва сопротивляется. Он — свирепый противник, даже когда не стремится убить, так что легко понять, когда он сдерживает удары.

Нет сомнений: он здесь только ради отвлечения, ради боли, достаточно ослепляющей, чтобы занять его разум и позволить ему хоть немного поспать.

Было бы так легко вырубить этого урода прямо сейчас за то, что он делает с моей Связанной — независимо от её собственных поступков, — но я отказываюсь доставлять ему такое удовольствие.

Он это видит, видит всё и ухмыляется мне, когда наконец нарушает напряжённое молчание:

— Скажи мне, в чём она лжёт. Если хочешь, чтобы это закончилось, расскажи мне все её секреты.

От этих слов я едва не замахиваюсь на него, но делаю долгий глубокий вдох, прежде чем покачать головой:

— Мы в этом вместе надолго, в этой неразберихе с Группой Связанных, от которой я не собираюсь отказываться, несмотря на гору дерьма на нашем пути. Я не могу её так предать.

Нокс усмехается:

— Она не заслуживает твоей верности, Гриф. Я же говорил: все они так поступают.

Я никогда не говорю с Ноксом или Нортом об их семье. Я один из немногих, кому не пришлось узнать это на горьком опыте, но прямо сейчас я бы хотел пробраться в голову Нокса, найти все моменты, когда его мать сломала своего сына, и выжечь их из него. Чёрт, вероятно, это не сработает, но я бы сделал что угодно, чтобы стереть с лица Земли след этой женщины.