Почти забежав в квартиру, они закрыли за собой дверь и переглянулись. Тишина давила со всех сторон, и друзьям захотелось нарушить ее, развеять, включить музыку или фильм, но, с другой стороны, это казалось таким неестественным, таким…

Опасным.

– Нужно поговорить, – первым подал голос Ёнсик.

Он кивнул друзьям, приглашая пройти в гостиную, и все трое, разувшись, сделали несколько шагов вперед… А затем увидели ее.

Мин с криком отшатнулся, столкнувшись с Дохёном, а Ёнсик едва устоял на ослабевших ногах.

В прихожей висело зеркало, и в нем помимо побледневших лиц трех старшеклассников отражалось не менее бледное лицо девушки с длинными черными волосами. На ее горле они сразу же заметили бордовую полосу как от удушья.

В отражении она стояла прямо между ними.

Девушка улыбалась, и от этой улыбки по коже тысячей насекомых пробежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились. Ее лицо могло бы показаться красивым, с аккуратными чертами и большими глазами, вот только радужка была такой черной, что сливалась со зрачком, кожа – неестественно бледной, словно раскрашенная белой краской, а улыбка – до жути злой, скорее даже злорадной.

– Вы это видите?! – закричал Ёнсик, оглядываясь.

Мин отшатнулся и уперся рукой в стену: казалось, он вот-вот потеряет сознание. Дохён попятился к двери, и тогда Ёнсик, не раздумывая, схватил с пола ботинок и кинул в зеркало. Послышался звон, и по зеркалу побежали трещины.

– Что ты делаешь? – воскликнул Мин.

– А что еще делать?!

– Проклятье! – Дохён в ужасе указал на черный экран телевизора. Теперь уже в нем отражалась все та же, пусть и менее четкая фигура девушки.

В воздухе разлился горько-сладкий цитрусовый запах, а в ушах раздался хитрый, отдающий сумасшествием смех, и тогда Ёнсик внезапно захрипел. Дохён и Мин перевели на него полные недоумения взгляды и увидели, как Ёнсик скребет ногтями по горлу, будто пытается схватиться за что-то, его стягивающее, и стремительно синеет. Его глаза налились кровью, а черты лица искривились от боли и ужаса.

– Ёнсик!

Они кинулись к нему, но внезапно Мин тоже захрипел и упал на колени, хватаясь за горло.

– Нет… Не хочу… – просипел он.

Дохён отшатнулся, прижавшись спиной к стене, и обессиленно сполз на пол. Он безотрывно смотрел на задыхающихся друзей и видел, как на их шеях появляется краснеющий след.

В ушах продолжал звенеть веселый смех, резкий запах цитруса пропитал все вокруг, вызывая тошноту, а на стенах вдруг появилась плесень, зелено-черными пятнами разрастаясь от пола к потолку.

Ёнсик, а следом и Мин замерли на полу. Тишина заволокла квартиру, заткнула Дохёну уши. Он закрыл глаза, тяжело дыша, вновь открыл их, но трупы его друзей никуда не делись.

Этого не может быть. Не может быть. Не может…

Из груди Дохёна вырвались рыдания, он начал задыхаться, но его душил не призрак, его душили горечь, ужас и отчаяние.

«Хочешь жить?»

Дохён едва не подскочил, услышав в голове вкрадчивый голос. Мелодичный и чистый, он внушил ему такой ужас, как если бы рядом с ним зарычал дикий зверь.

Внезапно Дохён почувствовал, как его руки против воли поднялись, как пальцы легли ему же на горло и крепко сжали, пока еще не перекрывая дыхание.

«Или хочешь умереть?»

– Я не хочу умирать, – выдавил он.

Голос в голове приглушенно рассмеялся. Дохён почувствовал, что его руки больше ничто не держит, и резко опустил их, спрятал за спиной, сцепив пальцы, словно это могло помочь. Затем он пересилил себя и поднял взгляд, пытаясь все же не смотреть на мертвых друзей, и тогда увидел темные очертания девушки в застекленной дверце шкафа напротив. Дохён не мог разглядеть ее в деталях, как в зеркале, но был уверен, что девушка улыбается. И стоит прямо над ним.

«Я оставлю тебя в живых, – сказала она. – Но при одном условии».

Ритмичные звуки барабана, подхватываемые ветром, штормовыми волнами разливались по воздуху и, сплетаясь с монотонной песней, затопляли голову, не оставляя места ни для одной мысли, размывая их, пока те полностью не теряли четкость. А потому не получалось разобрать даже слов: последние силы уходили на то, чтобы не потерять связь с реальностью, отчего-то до дрожи тонкую и хрупкую.

Бой барабана становился все быстрее, слова срывались с губ незнакомки все стремительнее, ее движения, сопровождаемые вспышками белого, синего и красного, казались все резче. Все чаще начинало биться сердце, вместе с кровью разгоняя по телу панику.

Вдруг все в одно мгновение стихло, а глаза затянуло мраком. Лишь тонкие серебристые нити лунного света, натянутые от щелей в деревянных стенах до земляного пола, слабо разгоняли тени. Настолько слабо, что сперва возможно было разобрать лишь общие очертания предметов: разного размера ящики, бесформенные мешки… Вдруг что-то на полу едва заметно зашевелилось. Ужас смазал все перед глазами, превращая странное непонятное помещение в сплошное черно-серое пятно. Хотелось сбежать, но нити лунного света будто пришили меня к полу, не давая шевельнуться, не давая отвести взгляд.

Движение повторилось, и бледным разводом по грязно-серому полотну мелькнула чья-то рука. Покрытая царапинами и землей, очень тонкая, как у ребенка, но слишком уж длинная.

Кто-то лежал на полу.

Зловещая картина вдруг приблизилась почти к самым моим глазам, и я увидела тощую фигуру, сжавшуюся на полу, обессиленную. Несмотря на пугающую худобу, было ясно, что это мужчина, но спутанные грязные волосы спадали на лицо и не давали понять его возраст.

Тишина была оглушающей. Казалось, раскидистые деревья снаружи, каждый их лист замерли, ветер стих, и даже звуки шагов приближающихся людей тонули в этом безмолвии.

Неподвижность серо-черной картинки нарушила пробежавшая по полу, совсем близко к лицу незнакомца, крупная сороконожка.

А вот сам незнакомец словно бы даже не дышал, и лишь то, что пару мгновений назад он слабо, как в последний раз, приподнял руку, не давало подумать, что он давно мертв. Хотя, возможно, сейчас он уже на самом деле умер…

Вдруг с губ незнакомца сорвался короткий выдох, а затем хриплые, едва слышные слова. Он прервался, будто истратил последние капли сил, что у него еще оставались, и все же вновь заговорил. Но теперь в его несвязном шепоте, даже таком неразборчиво тихом, можно было ощутить злость.

Нет, не злость. Это была ненависть.

Казалось, только она, куда более темная, чем тени вокруг, удерживала незнакомца в живых.

Ненависть к тем, кто приближается?..

Перед глазами все смешалось. Грязно-серое полотно ночного мрака разорвалось, и сквозь дыры запестрело смешение желтого и зеленого, красного и синего. Тишину вновь прогнали раскатистые звуки барабана и дрожащее эхо гонга, далекие, но зловещие, угрожающие.

И все же меня почему-то тянуло к ним.

Голые ветви деревьев, пожухлая листва: перед глазами мелькали, будто я кружила в танце, обрывки осеннего леса, но был тот не празднично золотым, не солнечно-рыжим. Он умирал: тусклые оттенки листьев напоминали пятна ржавчины и засохшей крови.

Между разрозненными образами леса мелькал узкий темный переулок. Два фонаря, горящие друг от друга на таком отдалении, что около десятка метров приходится плыть в темноте. Черные глазницы окон, слепо наблюдающие за происходящим у стены одного из облезлых домов.

Картинка стала четче, мельтешение образов прервалось, лес исчез, и я увидела силуэт невысокой хрупкой девушки. Длинные волнистые волосы спадали на острые плечи. А на земле у ее ног растянулась другая фигура. Судорожно дергаясь, мужчина потянулся к девушке, но безвольно уронил руку и замер.