Двое людей, Архимагистров, даже не Грандмагистров, заставили его потратить энергию и время. Один — металломант с древним клинком и конструктом из вулканической породы, заставившим Хлада гореть. Каменная тварь, сшитая из базальта и магмы. Второй — гидромант, чей бесконечный цикл «заморозил — сломал — швырнул заново» был настолько монотонно упрямым, что порождал нечто, отдалённо похожее на раздражение. Насекомое, которое невозможно прихлопнуть, потому что оно снова взлетает в тот миг, когда ладонь отрывается от поверхности.

Хлад прихлопнул, направленным импульсом вколотив гидроманта в мёрзлую землю, и тот сейчас лежал при смерти на равнине, а муха стоила Абсолюту концентрации, которую следовало тратить на другое.

Всего двое. Не армия. Не коалиция Грандмагистров, которых коллективная память фиксировала как единственную реальную угрозу для Абсолюта. Двое, один из которых умирал, а второй всё ещё стоял на ногах где-то позади, с клинком, от которого тянуло чем-то древним и опасным. Они заставили Хлада делать то, чего не смог никто за всё время его существования: навязали необходимость выбирать.

Уйти означало оставить проклятого Хродрика живым. С его разумом, который оказался опаснее клинка. Он станет сильнее и снова что-нибудь придумает. Уже придумал: диверсия, о которой Абсолют не подозревал до этой секунды, доказывала это лучше любых рассуждений. Металломант выманил Хлада из логова, а диверсанты зашли с тыла, и всё это было скоординировано с такой точностью, которая исключала случайность.

Остаться означало постараться убить двоих и потерять Глашатаев, портал, базу — всё, что Хлад выстраивал девять дней.

Каждая секунда, потраченная на добивание, повышала шансы, что без Глашатаев канал потеряет стабильность и схлопнется. Два Архимагистра не стоили портала. Ни один Архимагистр на свете не стоил портала.

Что-то удерживало Хлада на месте, и этому чему-то не находилось названия в его лексиконе. Зудящее, тянущее чувство, похожее на сведённую мышцу, которую невозможно расслабить усилием воли. Отвернуться от врага, причинившего боль, позволить ему выжить и окрепнуть — от одной только мысли об этом зуд усиливался.

Уйти сейчас значит признать, что двое людей вынудили его отступить. Память Бездушных хранила гибель Абсолютов, а также их победы, но не хранила ни одного случая, когда Абсолют разворачивался и уходил по собственной воле. Они давили, перемалывали, поглощали всё на своём пути, и если кто-то выживал, то лишь потому, что бежал быстрее, чем его преследователь. Бежали всегда люди…

Очень редко людям удавалось убить Абсолюта, но сам он не бежал никогда. Сегодня Хлад изобретал эту возможность, и сколько бы логических обоснований ни выстраивалось в его сознании, ни одно не маскировало главного: он обдумывал отход не потому, что это выгодно, а потому, что боялся потерять портал. Боялся. Слово, которого Хлад не знал, которое не имело эквивалента в языке Бездушных, но которое управляло каждым его вычислением с того момента, как Глашатаи закричали.

Архив Бездушных услужливо подсовывала обоснования, одно разумнее другого. Вся эта вылазка могла быть ловушкой. Если Хлад останется добивать, возможно, именно этого от него ждут. Такие люди, как Хродрик, не умирают легко, а в последнюю секунду делают что-то непредсказуемое. Память их вида хранила подобные случаи: маги, загнанные в угол, сжигавшие себя и забиравшие с собой всё вокруг. Каким-то же образом этот металломант смог убить Мора. Запись об этом случае была скупой и неполной, потому что свидетелей не осталось, а коллективный разум фиксировал лишь то, что успевали передать погибающие.

Каждый из этих аргументов был безупречен, и каждый вёл к одному выводу, отчего Хлад принимал их как должное, не задаваясь вопросом, почему его разум с такой готовностью находит причины отступить и не находит ни одной веской причины остаться. Ответ лежал на поверхности, только Абсолют не умел его разглядеть, ведь доводы подбирал не разум, а что-то, подозрительно похожее на инстинкт самосохранения.

Чем выше индивидуальность Бездушного, тем сильнее этот инстинкт, а Абсолют стоял на самой вершине, и в этом заключалась ирония, которую Хлад не мог оценить: чем могущественнее он становился, тем больше обрастал повадками тех, кого пожирал.

Хлад развернулся.

Все шесть ног ударили в мёрзлую землю одновременно. Грунт треснул разломами, и три торса качнулись, набирая ход. Тварь побежала обратно к кратеру быстрее, чем шла сюда, и каждый её шаг вминал почву, оставляя за собой цепочку ям, из которых выдавливалась чёрная ледяная каша. Жнецы рванули следом, суставчатые лапы мелькали в предрассветных сумерках, безликие головы покачивались в такт бегу. Трухляки и Стриги остались на месте, бессмысленно набрасываясь на укреплённые позиции армии, потому что приказа отступить не получили, а самостоятельно принять такое решение не могли.

Я выдохнул. Воздух вырвался из лёгких облачком пара, мгновенно замёрзшим в ледяную крошку, и я позволил себе опустить руки, которые ходили ходуном так, что скрыть это от окружающих не вышло бы при всём желании, но окружающие смотрели не на меня, а на удаляющуюся громадину Хлада.

Запасной план не понадобился. Маяк цел, город получит обратно свой щит, и теперь главное, чтобы вторая группа выбралась из-под земли прежде, чем Хлад доберётся до казино и обнаружит, что кто-то поспал в его кроватке и поел из его котелка.

Я не стал терять ни секунды.

— Торвальд, зажигай!

Аэромант вскинул ракетницу, и красная сигнальная ракета унеслась в предрассветное небо, прочертив дымный след на фоне серых облаков. Условный сигнал, согласованный заранее.

Ответ пришёл через тридцать секунд.

Первый залп РСЗО оторвался от направляющих где-то за стенами Детройта, и я услышал его раньше, чем увидел, — далёкий рвущийся гром, похожий на треск гигантской ткани, раздираемой от края до края. Потом реактивные снаряды появились в небе. Дюжины огненных хвостов расчертили серое предрассветное полотно параллельными линиями, закрывая небосвод на один мучительный миг, и мне показалось, что звёзды вспыхнули и понеслись к земле, как в безумном пересказе конца света. Вторая волна пошла следом, прежде чем первая достигла цели, третья ещё через четыре секунды. Воздух гудел от десятков ракет, прошивавших его одновременно.

Зажигательные. Все до единого.

Снаряды начали рваться над лесом, разбрызгивая магоусиленную начинку, аналог напалма, который горел жарче и дольше обычного, прилипая к поверхности и разгораясь от собственного жара. Первые очаги вспыхнули в верхушках деревьев, рыжими пятнами проступив сквозь предрассветную серость. За минуту пятна слились в полосы, полосы соединились в сплошную линию, и линия поползла по лесу, пожирая сухостой, подлесок, а также промёрзшие стволы, которые занимались медленнее, но, занявшись, полыхали с яростью, удивительной для дерева, простоявшего неделю при минус тридцати пяти.

Четвёртый залп лёг западнее. Пятый — восточнее. Шестой прошёлся по дальней кромке, замыкая полосу. Лес между руинами Чёрного Вигама и Детройтом горел от края до края. Километры пылающих деревьев выбрасывали столбы дыма и искр в небо, жар ощущался отсюда, с позиций, на расстоянии, от которого лицо должно было бы обдать теплом. И обдавало, даже сквозь убийственную ауру холода Хлада, чей силуэт удалялся от нас, уменьшаясь с каждой секундой.

Простейшая логика, которую я сформулировал накануне для артиллеристов, и у которой было три функции разом. Первая: если враг пользуется укрытиями, прячась в лесу и не давая себя расстреливать, надо лишить его укрытия. Вторая: стена огня между кратером и городом прикрывает отход группы Дитриха, потому что Трухляки горят, Стриги горят хуже, но тоже уязвимы, а посылать Жнецов в одиночку через пожар Хлад поостережётся. Третья: когда Абсолют вернётся к кратеру и обнаружит, что натворили мои люди, километры пылающего леса замедлят его контрудар на часы, а за эти часы город успеет перевести дух.