— В комнате подожди, — распорядилась Галина Николаевна, и решимость срезала ей десяток лет. Пожалуй, она даже быстрее, чем Кай, взяла себя в руки и собралась — чудовище в подъезде или человек уже и не имело значения. И дверь она не откроет.

— Он за мной, — признался Кай. — То есть… Он, конечно, преследует людей, но из-за меня.

Интуитивно он все равно отошел к двери в спальню, зная, что Галина Николаевна оттолкнет его туда, если не послушаться. Женщина взглянула в глазок, не прислоняя к нему глаз вплотную. Она была так собрана и бесстрашна, что Каю начало казаться — пес ушел.

— Я могу поговорить с ним, — предложил Кай, и Галина Николаевна отмахнулась от него, не оборачиваясь:

— Это не повод посылать тебя за дверь.

Кай присматривался к ее спине, ему казалось, что его прошлый мир протек в этот, и Галина Николаевна вспомнила, если не то, что она заменяла ему маму, то уж точно, что всегда защищала его.

— Я слышал про то, что случилось с Виктором, — не отводя глаз от двери, словно она вот-вот ломаться начнет, как фанерная, заговорил завороженный Кай. — Вы не думали после этого… попробовать снова? С другим ребенком?

Когда спина женщины вздрогнула, Каю сначала показалось, что монстр за дверью пошел в атаку, он даже не связал это со своими словами, но Галина Николаевна глухо ответила:

— Я пробовала. Полгода в детский дом ходила, выбрала себе дочку… Она сбежала, как только ей пятнадцать исполнилось. Прихватила деньги от продажи дома мамы. Нескоро они закончатся, наверное. Тогда вернется… Только кто мне теперь ребенка доверит, если первого убили, вторая сбежала?

Кай был ошарашен настолько, что забыл даже про чудовище под дверью. Он думал, что найдется хороший ребенок и без него. Что у него было уютное место, хорошая мама. И любой другой, оставшийся без родителей, достоин оказаться на месте Кая, заменить его. Ему почему-то казалось, что такая надежная Галина Николаевна снова сделает правильный выбор. Кай ошибался, своим исчезновением он сломал не только Хаски, недооценил своего влияния на окружающих. И если в случае с Хаски он мог что-то попытаться исправить просто отмотав назад, то спасти этим маму не мог. Как бы то ни было, а в ее жизни уже не существовало второго сына.

Впервые за все это время Каю захотелось очнуться в больнице, а мама — рядом, у кровати. Конечно, так не будет, и настоящая реанимация не то, что в фильмах, но… Это была не просто мысль, а его отчаянное желание его, как творца нового мира, и Кай почти почувствовал, как оно пролилось из него, как из надрезанного пакета со сметаной — такое же вязкое, такое же ощутимое. Если оно сбудется — Кай проснется в мире, где Хаски стрелял в него, а потом грозился убить, где Тим и Барс уже семь лет как мертвы, где умирает, не оставив преемника, Вега, как единый творец. И где два дня как похоронили Гидру. Зато он по-прежнему будет сыном Галины Николаевны.

Кай едва удержался у скользкого края ошибки. Повторил про себя, глядя в пол: «Гидра, выстрелом в лицо. Барс — выстрел в затылок. Тим — лезвие косы через грудную клетку. Хаски — понемногу сходит с ума».

Кай хотел вернуться в реальность, снова существовать тут, но сделать так, чтобы ничего этого не было. Чтобы осталась живой не только Гидра: копнуть глубже и спасти и Тима с Барсом. Он осознавал, насколько эта мечта несбыточна. Понял это, когда занял место Веги, понял всю ее беспомощность при такой огромной силе.

Почти сломавшаяся, расслоившаяся реальность снова встала на место, остановилась в точке настоящего. Мир уже обреченный, Кай не сможет жить тут и это далеко не тот идеал, который он искал. Но бросать маму на растерзание он не решался, сначала нужно было остановить Хаски, устроить для мамы безопасное место.

А потом все ломать.

Очень долго не происходило ничего, постепенно как из прохудившегося колеса ушла решимость из Галины Николаевны, и Кай присел на пол у закрытой двери, скрестив ноги.

— Мне в детстве бабушка рассказывала, — не отворачиваясь от двери, заговорила Галина Николаевна, — есть мальчик-солнце. Он всю жизнь убегает от подземного бога мертвых. Как только бог его догонит — наступит Конец Света.

Кай очень внимательно посмотрел в ее сгорбившуюся спину, потом на железную дверь. Наверное, он плохо склеил этот мир. Услышать такой бред от кого бы то ни было, тем более от серьезной Галины Николаевны — дикость.

— Не смейся, — попросила она. — Я сама в детстве смеялась. А теперь смотрю на него за дверью, и все хочу верить, что это маска… Но маска моргает. И я не вижу, где она крепится к телу.

— Я не смеюсь, — заверил Кай. — Но я не солнце.

— Тогда как тебя зовут и где ты живешь? — добавила Галина Николаевна. — Я помню, что Саша. Но ты явно школьник. В какую школу ты ходишь? Кто твои родители и где работают? Я не выгоню тебя, потому что я тебя не боюсь.

Она обернулась все-таки осторожно, словно только теперь начала понимать — она впустила в дом чужого человека и оставила на ночь. Кай отодвинулся к углу и произошло что-то еще более сверхъестественное, чем ожидающий снаружи Хаски — в полуметре от него преобразился мир, поменялись обои на те, что были при его существовании. На тумбочке появились ключи с его брелоком в виде собаки, на секунду в пространство прорвалась и кошка, но осталась лишь блеклым призраком и быстро рассеялась. Кай надеялся, что это видел только он, и все же голову поднял осторожно, наткнулся на удивленный взгляд мамы, и сердце упало куда-то в желудок. Больше от страха за нее, у которой человек с собачьей головой за дверью и призраки в квартире. Кай думал, как получится оправдаться или успокоить, и не мог решить, с чего первого стоит начать. И сейчас, в третьем часу ночи, его снова передернуло от звонка в дверь. Галина Николаевна обернулась осторожно, стараясь не шуметь. А потом Кай не смог поверить в то, что увидел — она отперла дверь.

* * *

Полицейских двое, один из них остался в квартире, прошел без приглашения на кухню, второй, с тяжким вздохом, отправился проверять подъезд по лестнице вверх. Лестничная клетка оказалась пуста, а город все так же необитаем.

— Значит, в дверь ломились, — кивнул оставшийся полицейский. — Знакомые?

— Нет. Не знаю, у него маска на лице была, такая… собачья… Он еще вечером издалека показался, а приближаться побоялся, — отчиталась Галина Николаевна. Кай стал декорацией. На столе осталась чашка с рисунком подсолнуха, старая, еще от бабушки. Он случайно разбил ее в четырнадцать, и теперь, когда поднес к ней руку, в чашку внутрь провалился осколок отбитого бока. Убрал руку — чашка снова целая. Он загородил ее собой, и ни полицейский, ни мама этого не увидели. Значит, главное ничего не касаться.

— Так и запишем, неустановленная личность… Угрожал? Пытался выломать дверь?

— Нет.

Полицейский почесал ручкой за ухом и, как бы между прочим, спросил:

— А парень вам кто? Совершеннолетний?

— Мой сын, — отозвалась Галина Николаевна спокойно, и Кай сначала подумал, что она умело врет, но она как проснулась — начали бегать глаза, она посмотрела на полицейского, пытаясь понять, правда ли это сказала. А потом, видимо, осознала, что предала Виктора, назвав чужого мальчика своим ребенком. Кай с болью наблюдал за этими изменениями, повернувшись к ней. Галина Николаевна поднялась, попятилась к выходу:

— Я сейчас, — предупредила она, обернулась к Каю, попыталась улыбнуться ему. С его места из кухни было видно — она забежала в комнату Виктора.

В копилку жутких звуков этой ночи прибавилось разбившееся стекло, потом женский крик. Полицейский сорвался с места, побежал в ту же комнату и отшатнулся, вылетел из квартиры и загрохотал по лестнице вниз.

— Уходим, — приказал Легион. Кай отнесся к его присутствию как к должному, так же к изменившейся руке, к появившейся косе. Легион рос из него как перекаченный сиамский близнец. Из соседней комнаты было слышно урчание. Кай сошел с места, а Легион остался, теперь полноценным человеком. Осторожно Кай остановился на пороге — Хаски вгрызался в горло лежащей на полу женщины.