— Будет сделано.

— Не нарывайся.

— Не обещаю, — уже выходя, бросил Хаски, шумно закрыл за собой дверь, и от грохота некоторые вздрогнули. Люди в деловых костюмах промокнули осторожно салфетками вспотевшие лбы. Вооружённые посмотрели все как один на Кая, но, найдя его взглядом успокоились, снова превратились в роботов-марионеток, загипнотизированных, готовых умереть за лидера. Дроид не моргал, его прицел продолжал гулять по комнате вокруг стола.

По сути, от Кая сейчас зависело намного меньше, чем от Дроида, потому что, если эти люди попытаются сбежать, всё, что сделает капитан — рванёт бомбу, уничтожив весь этаж. Дроид же, даже если они побегут толпой, перестреляет всех.

— А решать, кого «обновлять», будешь ты? — сглотнув, продолжил министр. Кай снова обернулся к нему, удивлённо вскинув брови:

— Что? Серьёзно? Вы думаете, что я не возьму на себя такую ответственность? Придя сюда, обвешанный взрывчаткой? Ваш предшественник дал разрешение на проект по созданию новых людей, оформив его как производство мяса. Но знаете, зачем ему понадобился проект? Органы для пересадки. Выращенные искусственно его не устраивали после того, как пришлось менять лёгкие трижды за год — первые пару раз попались бракованные, ведь теперь пересадка органов такой же поток, как производство пакетов под молоко, можно халтурить. Многие, что сегодня пришли сюда со мной, не должны были дожить до этого дня. И это в бессмертном мире. В демократическом и мирном государстве, где по бумагам все живут счастливо, и нет ни убийства, ни насилия. Или о них просто не пишут? Я был в лаборатории, где людей использовали против воли для улучшения генома. Никто не хочет рисковать, если может спокойно жить вечно. Но нам зачем-то нужны люди-гибриды, люди-машины и просто подопытное мясо.

— Серьёзно? Не знаешь, для чего они нужны?

— Знаю, но это так глупо звучит, — Кай улыбнулся. — Нашли угрозу в космосе. Теперь с какой-то Альфа-Центавры нам якобы грозит кулаком инопланетная цивилизация. Мне было интересно, я видел данные — они нам не угроза. Они о нас даже не знают. Человечество слишком привыкло воевать друг с другом, приписывая свои амбиции и живности, выросшей совсем на другой планете. Вам своей мало? Кажется, сейчас у нас полупустые улицы даже в крупных городах. После перенаселения это особенно бросается в глаза. Серьёзно, когда вы в последний раз видели детей не на картинках?

— Сейчас перед собой вижу, — отозвался министр, стараясь не выдавать своего волнения. Кай и не надеялся напугать такого человека. Чем дальше шёл разговор, тем яснее он понимал, что надо было стрелять сразу, но какие-то внутренние принципы останавливали его: прежде всего то, что на него смотрели эти «дети». Даже если они сами изначально планировались как мясо, они ещё не видели настоящей смерти. В мире, где жил Кай, вокруг детей постоянно умирал кто-то, будь то престарелые родственники или домашние животные. Эти же знали о смерти только из интернета, и неизвестно, как на них могло повлиять столкновение с ней наяву. Автоматы у них лишь были для видимости угрозы, и, даже умея стрелять, они не стали бы этого делать без долгой моральной подготовки, а Каю очень не хотелось, чтобы их учили убивать.

— Я родился перед Первой Мировой. В Германии, — начал Кай. — Даже триста лет спустя человечество ещё помнит то время. Даже если частично что-то из него повторялось… Такого, как там, уже не было. Возможно, мы так же запомнили бы инквизицию, будь тогда у человечества техника, способная это снимать. Даже если бы мне теперь в самом деле было семнадцать — после всего, что там было, называть меня ребёнком уже невозможно.

Сознание Кая привычно отрицало эти воспоминания, они потеряли связь с самим Каем теперь, когда он был лишь персонажем. Но всё же память о том времени была похожа на самую жуткую кинохронику. И тогда так же вытравливалась наколка с кожи и после каждой смерти его принимали за нового заключённого, а он был слишком слаб, чтобы бежать.

— Когда победили те силы, которые всеми считались добром, мы ждали другого мира. Лучшего мира. Но как бы человечество не страдало, оно продолжает себя гробить. Мне кажется, что не мы должны бояться пришельцев. А они нас.

— И поэтому пришёл доказывать свою правоту с оружием в руках?

— Видите ли, я ведь тоже человек, — пожал плечами Кай. — И я совсем не против, если человечество вымрет окончательно. Но при одном условии — если я вымру одним из первых. Я не хотел бы видеть этого своими глазами.

Что-то было не так. Ощущением нереальности тянуло от происходящего, простой игрой, и Каю всё время казалось, что он в любой момент может положить детонатор на стол, и, развернувшись, уйти домой, сказав, что наигрался. И останавливало его только то, что друзья не простят ему ухода в самой середине игры.

Он не ощущал ни себя великим человеком, ни премьер-министра, сидящего напротив, чем-то грозным. Он был такой же двухмерный для Кая, как весь этот мир, такая же кегля на поле для игры. Но Кай понимал, что если он в эту игру выживет (а именно это он и собирался сделать), то происходящее сейчас поможет изменить этот мир. А Кай просто сбежит, прежде всего потому, что понятие не имел, как действовать дальше. Но его команда верила ему так, будто они в этой реальности надолго, на достаточное время, чтобы совершить переворот, который и до этого готовился не одно десятилетие.

И всё же Каю хотелось попробовать себя в переделке мира, пусть и так по-детски, по киношному. Не сетовать на то, что везде беззаконие и коррупция, а попытаться перевернуть всё с ног на голову. Кай и сам понимал, насколько детские его идеалы, видел по скептическому взгляду Дроида, по хмыканью и смеху Хаски. Сами они никогда бы не взялись менять мир даже в игре, но они пошли за Каем, именно потому, что он захотел попробовать. В этом была некая пьянящая сила, которой Кай раньше в себе не замечал.

От грохота с нижних этажей всё здание покачнулось, и Кай цыкнул недовольно, констатировав: «Хаски». И всё же понимал, что не дал бы ему взрывчатку, если бы надеялся, что тот будет ей только запугивать и не использует в бою. А то, что Хаски цел, Кай не сомневаелся так, будто все жизненные показатели своей команды ощущал, как свои собственные. И мог точно сказать, что Хаски сейчас кружил голову азарт, словно собаке, выбравшейся в заросшее пшеницей поле.

* * *

— Жив?

Вопрос был неуместен, потому что уже несколько секунд Акросс не мог прокашляться от дыма, забившего коридор после взрыва, но работала вентиляция, с потолка лило, и потихоньку здание снова становилось местом пригодным для жизни, если не считать обвалившихся лестниц, бетон с которых осыпался до каркаса. Гранит возвышался над капитаном, и за его спиной секция за секцией убирался прочный купол, состоящий из переливающихся шестигранников. Такая защита была только у Гранита, тоже вроде вживлённого изменения в поисках всё того же бессмертия, но Акросс не помнил, почему этот вариант не подошёл. Знал только, что персонаж Гранита обязан работать на правительство после преобразования.

— Я чувствую себя ущербным, когда все кругом перекроенные, — признался Акросс.

— Поверь мне, в этом мире быть перекроенным — ущербность, — цыкнул Гранит, через перила заглядывая наверх. Хаски даже не прятался, ждал их двумя этажами выше, только без лестницы добраться до него сейчас — как пешком по стене, таких способностей ни у кого из них не было.

— Если ты задел кого-то из детей, я тебе шею сломаю, — произнёс голос Кая в наушнике, Хаски только оскалился:

— Никого я не задевал. Не мешай, я развлекаюсь. Хорошие мальчики не захватывают верхушку правительства, обвешавшись взрывчаткой. Вот и помни, кем ты являешься. К тому же Акросс убил двоих из этих «детей». Как думаешь, с какой вероятностью кто-то из них мог быть и твоим ребёнком?

Хаски это всё веселило ещё с того момента, когда он узнал, откуда взялись все эти «дети». Получалось, что несколько из них по игре и в самом деле могли быть носителями ДНК Кая, то есть его детьми. Кай шутки про это просто игнорировал.