— Почему он никогда не пришёл к Бри? Или к её бабушке? Почему не признался?

— Ну же, Солнышко, ты ведь знаешь почему.

Качая головой, я продолжаю просматривать записи.

— Расс никогда ничего не рассказывал мне о своём прошлом.

— Тебе и не нужно было знать его прошлое. Если бы он признался властям, ты бы тоже сейчас была мертва.

— Он не мог знать свою судьбу. Он не мог предугадать, что однажды будет растить твою дочь.

— Нет, полагаю, не мог. В этом и суть судьбы, правда? Мы никогда не знаем, какие последствия нас ждут. Или искупления, если уж на то пошло.

Слеза падает на потёртые каракули на странице, размывая чернила, пока я смотрю на записи, пытаясь осознать всю печаль и отчаяние истории Расса.

Я убираю папку и достаю следующую, и как только мои пальцы сжимают конверт, ледяной ужас заполняет мою грудь.

Я кладу досье на стол, замечая, что на нём указано только имя.

Вивьен.

Читая записи, я узнаю, что это была женщина, которая тайно приходила к моему отцу. Проблемная. У неё даже не было денег, чтобы платить ему, судя по отсутствию выставленных счетов, но он всё равно с ней работал. Месяцами, если судить по толщине папки.

Судя по заметкам, сначала она неохотно разговаривала. На ранних сеансах она большую часть времени просто смотрела в пустоту. Словно чего-то боялась. Затем в записях упоминается её подруга, Апполин Дежаре, которая помогала ей тайком уходить по ночам и возила её на сеансы к моему отцу.

Апполин Дежаре.

Мать Бри. Я слышала это имя всего пару раз, но его невозможно забыть.

В записях отец описывал Апполин как нервную женщину, всегда тревожную, постоянно оглядывающуюся через плечо, будто боящуюся, что кто-то следит за ней. Точно как Вивьен.

Я вспоминаю, что Бри было всего около семи или восьми лет, когда её мать погибла, и она переехала к Бабуле.

На своих сеансах Вивьен рассказывала о религиозном культе, в котором родилась. Культе, который, по её словам, рассматривал жертвоприношения как способ достижения успеха. Судя по заметкам отца, она была крайне осторожна в своих умолчаниях, явно не желая раскрывать слишком много информации.

Болезненное напоминание о моих собственных сеансах у терапевта.

Он описывал её как исключительно умную, чарующую и почти соблазнительную в том, как она втягивала его в свои тщательно выстроенные признания.

А затем записи обрываются. Перевернув страницу, я вижу пустые строки там, где должна была продолжиться её история с предыдущего визита. Дата и время следующего сеанса нацарапаны и зачёркнуты. Будто она внезапно перестала приходить.

Откинувшись в кресле, я поднимаю папку со стола, и из неё что-то выпархивает на пол. Я наклоняюсь, поднимаю это и переворачиваю.

Фотография женщины, лежащей в грязной траве у воды.

Ледяные иглы расползаются по моей груди и конечностям, пока страх сковывает меня. На снимке её живот вспорот. На её наготу трудно смотреть — она лежит ничком, кожа бледная, зелёные глаза мёртвые и пустые. Искривлённые пальцы показывают, где суставы были сломаны. Синяки покрывают её руки и бёдра. На шее сбоку тоже виднеется странная выпуклость, словно она была сломана.

Но самое тревожное — это то, насколько многие её черты напоминают мои собственные, будто я смотрю на изображение самой себя.

У меня нет никаких сомнений, что это та самая призрачная женщина, которая навещала меня ещё в хижине, хотя тогда её черты не были столь отчётливы. Скорее размытая версия, где мой разум, должно быть, забыл некоторые детали её лица. И всё же я знаю — это она. Та, что утверждала, будто она моя мать.

Я роняю фотографию на стол и накрываю её папкой, закрывая записи. Оттолкнувшись от стола, я тяжело дышу через нос, пытаясь унять панику, закипающую внутри.

Не отводи взгляд.

— Она была моей матерью.

— Я всегда задавался вопросом, были ли ваши сходства так же очевидны для остальных, как и для меня, — отвечает отец. — Похоже, для тебя они наиболее очевидны.

С лёгкой улыбкой он сцепляет руки за спиной и начинает расхаживать в арке.

— Её история заинтриговала меня. Я никогда не встречал женщину столь стойкую. Столь загадочную и пленительную. Осмелюсь сказать, я влюбился в неё.

Отдельная заметка в конце досье описывает именно эти мысли. Написанная как письмо Вивьен, где он признаётся ей в любви и желании увезти её.

Возможно, к тому моменту уже было слишком поздно.

Слёзы дрожат в моих глазах, пока я смотрю на папку. То самое, что я пришла сюда узнать, внезапно оказывается тем, чего я хотела бы никогда не знать.

— Я уже находила это досье раньше. Тогда я знала, что она моя мать.

— Однажды днём я закончил свои сеансы. Я позвал тебя, но ты не ответила. Я нашёл тебя лежащей без сознания рядом с её открытым досье. У тебя случилась своего рода травматическая реакция, когда ты это увидела.

— Поэтому ты заколотил комнаты и спрятал их.

— Да. Со временем ты забыла об этом. Ты даже, казалось, не замечала, что в том коридоре должны быть двери. Ты никогда не спрашивала. И я больше никогда об этом не говорил.

И правда, он больше никогда не говорил об этом. Более того, он дошёл до того, что отрицал само существование этой комнаты.

— Ты заставил меня думать, что я схожу с ума. Ты пытался убедить меня, что никакой тайной комнаты нет.

— Ради твоей защиты. Я никогда не хотел причинить тебе боль, Сели, прошу, поверь мне.

— Мою мать… убили.

— Да.

— Кто?

— Это тебе и предстоит выяснить. Боюсь, я не могу сказать тебе этого.

— Но ты знаешь.

— Конечно, знаю. Но ты — нет. А я лишь плод твоего разума. Следовательно, я не могу тебе этого сказать. Всё, что ты узнала до этого момента, ты уже знала. Ты просто отказывалась это видеть.

— Это всё слишком. Слишком много сразу. Я даже… я даже не знаю, что делать со всем этим дерьмом. Расс. Бри. Моя мать… Я сейчас так устала.

— Я знаю. Я боялся, что это может оказаться слишком тяжело. Но ты заслуживаешь знать правду. Несмотря ни на что.

Несмотря ни на что. Не отводи взгляд.

Из папки торчит неподписанный конверт, и я тянусь к нему, ощупывая то, что внутри. Когда я переворачиваю его, задняя сторона оказывается запечатана, поэтому я разрываю его и достаю маленький предмет.

Крошечная флешка.

Переворачивая её в руках, я пытаюсь представить, что на ней может быть. Встряхнув конверт, я вытряхиваю визитку, которая падает мне на ладонь.

Goldstein and Associates, адрес в Чикаго.

Изображение весов подсказывает, что это юридическая фирма. На обратной стороне — номер телефона, написанный торопливыми каракулями.

Детектив Лозано.

Как правило, мой отец, похоже, не доверял полиции, поэтому я невольно задаюсь вопросом, зачем ему понадобился номер детектива.

Другие предметы на столе — книги. Старые книги в кожаных переплётах, и я хватаю первую из стопки.

Вуду, Пало Майомбе и Тёмная магия.

Вторая книга — о сатанинских ритуалах. Как и третья.

Рядом лежит предмет, сделанный из сломанных веток, связанных бечёвкой, в форме головы животного. Барана или чего-то подобного, с треугольной мордой и рогами. Я поднимаю папку рядом с книгами и нахожу внутри наброски. Более детальные изображения того, чем должен быть этот объект, и я убеждаюсь, что это баран или козёл с заострёнными рогами. И когда я переворачиваю страницу с наброском той самой черепной маски на лице с длинным рогом, я роняю папку.

— Козлоголовый, — бормочу я себе под нос.

Отец надевает ключ мне на шею и сжимает мои плечи так крепко, что становится немного больно, целуя меня в лоб.

— Я просто пойду всё проверю, хорошо?

— Папочка, мне страшно. Почему мы не можем просто остаться здесь?

— У нас нет еды, и вода почти закончилась. Я не могу поймать сигнал на телефоне в этой комнате.

— Но я не хочу уходить.

— Всё будет хорошо.