Страсть и ярость оживают в его рычании и в том, как пальцы впиваются в меня с собственнической силой, напоминая зверя, охраняющего свой последний кусок пищи.
Один долгий всасывающий поцелуй клитора заставляет мои бёдра податься вверх, к источнику пытки, и я вскрикиваю от необъяснимо сладкой тяги глубоко внутри матки.
Я никогда не испытывала ничего настолько всепоглощающего и одновременно отвратительно непристойного.
Восхитительное извращение, которое навсегда выжжет себя в моей памяти.
Если завтра я всё ещё буду жива, вероятно, я расплачусь от осознания, что позволила безумному психопату вылизывать меня посреди леса.
Но сейчас всё, чего я хочу — кончить.
Тёмные верхушки деревьев нависают сверху, словно стражи-наблюдатели, пока он пожирает меня, как голодный зверь.
Волк.
Опустив взгляд вниз по своему телу, я вижу его лицо между моих ног, кровь размазана по его щекам и по внутренней стороне моих бёдер, словно он действительно устроил из меня пир.
И насколько же это, мать твою, больно осознавать, что мне приходится сжиматься от новой волны возбуждения, давая ему ещё больше этого плотского нектара, который он жадно лакает своим дьявольски искусным языком.
Я точно отправлюсь за это в ад.
Два пальца входят внутрь меня, двигаясь быстрее, чем его медленное вылизывание, и я вскрикиваю, а мой голос эхом разносится вокруг, словно насмешка.
Мне жарко.
Так чертовски жарко, что я могла бы расплавиться прямо здесь.
Пальцы влажно входят и выходят, а он стонет мне прямо в плоть, уткнувшись лицом в мои промокшие складки. Дрожь пробегает по бёдрам, пока я пытаюсь удерживать их раскрытыми, одновременно отчаянно желая сжать. Глубоко внутри матки затягиваются тугие узлы.
Оргазм нарастает.
Судорога экстаза скручивает мышцы в бурлящем котле наслаждения. Короткие, рваные вдохи, перемежающиеся мучительными мяукающими звуками, не дают достаточно воздуха.
У меня кружится голова. Я раскрасневшаяся. Опьянённая удовольствием. Мышцы напрягаются. Сильнее. Ещё сильнее.
О, Боже. Так сильно. Мои бёдра дрожат.
Ветка подо мной качается и дрожит, подталкивая кульминацию.
— Тьерри! О, Боже, Тьерри!
Я свожу ноги вместе, сжимая коленями его голову, и за глазами вспыхивает взрыв жара. Я вскрикиваю. Почти рыдаю от оргазма.
Извиваясь о грубую поверхность его лица, я подаю бёдра вверх, умоляя его слизать всё до последней капли. Моё тело становится мягким. Слабым. Безвольным. Распластанным на ветке, теперь влажной от моего освобождения.
Стыд оседает глубоко внутри, гася остатки опьянения холодной чёрной настойкой сожаления.
— Кто дал тебе ту фотографию?
Голос Тьерри хриплый и слабый, разбитый тяжёлым дыханием.
Слёзы стекают по вискам, и я не могу заставить себя взглянуть на своё тело, настолько опустошённое и великолепно разрушенное этим мужчиной.
— Почему ты спрашиваешь?
Давление у живота заставляет меня посмотреть вниз — туда, где он положил голову, дыша мне в кожу.
— Потому что мальчик на фотографии — это я.
Новые слёзы наполняют глаза, и я недоверчиво качаю головой.
— Ты лжёшь.
— Моё имя Тьерри Джеймс. Бержерон — фамилия моей матери. Мой отец — Расс Джеймс.
ГЛАВА 31
Тьерри
Девять лет назад.
— Это ты, Тьерри? — зовёт меня мать из кухни, откуда доносится запах гамбо, заставляющий мой желудок урчать.
— Ага. Быстро приму душ и сразу спущусь.
Я бросаю свою экипировку на пол сразу у двери и вешаю ключи рядом с остальными.
Мышцы всё ещё горят после лишнего часа тренировки, и, поднимаясь по лестнице, я стону от боли.
На этих выходных возвращение выпускников, и давление навалилось на меня, как грёбаный якорь.
Этот город и его футбол.
К счастью, это мой последний год, а потом меня ждут вещи куда больше и лучше. Мне удалось урвать стажировку на следующий год в качестве летнего аналитика в Richmond and Associates — одной из крупнейших инвестиционных компаний в Далласе.
Обычно такие позиции предназначены для студентов второго курса, но, полагаю, в этом и прелесть быть капитаном футбольной команды. Заведи нужные связи — и двери словно сами открываются.
Следующей осенью начинается мой первый курс в A&M, куда я получил полную стипендию благодаря спортивному департаменту. Скаут буквально не давал мне покоя, но окончательное решение стать официальным студентом в этом университете я принял только после того, как мы с мамой лично посетили кампус.
Четырёхзвёздочный квотербек с тридцатью восемью тачдаунами за младший год и всего тремя перехватами — можно сказать, место у меня уже было в кармане, если бы не мой катастрофический провал в оценках в начале этого семестра.
К счастью, ещё есть время всё исправить, но для этого придётся пахать как проклятому, чтобы устранить весь ущерб, оставленный моим отцом.
Зайдя в свою маленькую спальню, я стону, обнаружив следы материнского шпионажа: обычно неубранная кровать аккуратно застелена, подушки взбиты до совершенства.
Если бы она поискала получше, то, вероятно, нашла бы коллекцию трусиков Джессики Родье, которые я специально храню как сувениры после каждого нашего траха.
К счастью, до такого уровня она пока не добралась.
Открыв ящик комода за парой боксёров, я отодвигаю перевёрнутую фотографию, где мы с отцом ловим раков. Прошло уже три месяца с тех пор, как этот кусок дерьма сорвался из города с одной из дешёвых шлюх, которые вечно ошивались у его дома.
Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать, и хотя когда-то это разбило меня, теперь я всё больше ценю решение матери разорвать с ним все связи.
Будучи пьяницей и лудоманом, этот человек всегда был альбатросом на шее нашей семьи.
Судьба, которой моя мать не заслуживала.
Рождённая на острове Шевалье, она имела давнюю историю и уважение местных, которые предупреждали её держаться подальше от загадочного чужака, однажды появившегося из ниоткуда.
Когда они познакомились, мой отец был почти вдвое старше матери и уж точно не был первым выбором моих бабушки и дедушки для брака с ней. Поговаривают, они даже пытались заплатить ему, чтобы он держался от неё подальше.
Но эти двое утверждали, что любили друг друга. Я лишь усмехаюсь этому, направляясь в ванную через коридор от спальни.
Что вообще такое любовь?
Мимолётные моменты обожания, задушенные болью и разочарованием.
Любовь — это проклятие.
Всего лишь больное напоминание о том, насколько слабо сердце. Насколько ядовиты его желания.
Я включаю душ, позволяя воде нагреться, и стягиваю с себя пропитанную потом футболку.
В отражении зеркала я рассматриваю небольшую потерю мышечной массы, которую мне удавалось скрывать под формой, и тёмные круги под глазами.
Последствия исчезновения отца за последние пару месяцев. Не то чтобы мы были так уж близки, но я всегда считал его хоть немного лучше человека, который может просто исчезнуть без единого слова.
Должно быть, это была просто чертовски хорошая задница, раз он сорвался из города вот так. Ни одна киска, которая у меня была, не стоила такого.
Я захожу в душ, позволяя горячим струям колотить по ноющим мышцам, и упираюсь лбом в плитку. С закрытыми глазами я стараюсь прокрутить в голове каждую комбинацию на эти выходные — метод, который поощряет мой тренер: визуализация ради воплощения.
Но звук крика вырывает меня из мыслей. Я поднимаю голову от плитки и хмурюсь, пытаясь понять, не послышалось ли мне.
Ещё один крик. На этот раз громче.
Напряжение моментально пронзает мышцы. Я выключаю душ, хватаю полотенце с крючка на двери, оборачиваю его вокруг себя и мчусь из ванной, вниз по коридору и лестнице.
У подножия ступеней я замедляюсь, заметив распахнутую настежь входную дверь. Окинув взглядом пространство вокруг, я огибаю перила и направляюсь по коридору к кухне.
