— Свидетели будут. Но не толпа старших домов в моём доме. В пекарню войдут те, кому я доверяю. Результат принесём сюда.

— Это недопустимо.

— Это мой порог.

Слова прозвучали тихо.

Но в них отозвалась печь.

Даже здесь, в ратуше, пол под ногами глухо дрогнул.

Чёрная нить сорвалась со свитка и рванулась к двери.

Не к Рине.

Не к Элине.

К выходу.

Марта подхватила корзину.

— Вот и наша правда побежала вперёд. Невоспитанная.

Пекарня встретила их тишиной.

Не мёртвой.

Ожидающей.

Кир стоял у порога с молотком в руке, Тиш рядом — с палкой, явно выбранной как “служебный жезл временного старшего”. При виде экипажей и всадников мальчишка выпрямился до невозможности.

— Я никого не пускал! — объявил он. — Даже Бренна. Особенно Бренна.

— А я и не хотел! — донеслось от забора.

Оста фыркнула.

— Хотел. Просто испугался мальчишки с палкой.

Тиш сиял.

Элина спустилась первой.

— Всё спокойно?

Кир посмотрел на неё.

— Нет.

— Что случилось?

Он кивнул внутрь.

— Нижняя дверь перестала стучать.

Марта нахмурилась.

— И это плохо?

— Она открылась.

Рина побледнела.

Лисса быстро взяла её за руку.

Элина вошла в пекарню.

Главный зал всё ещё носил следы пожара: почерневшие балки, влажные пятна на полу, сажа по углам, обугленные края окон. Но печь стояла чистой. Не блестящей — старой, тёмной, с красно-золотыми прожилками. И на полу от неё к двери за печью тянулась золотая линия.

Нижняя дверь была приоткрыта.

Совсем немного.

Щель шириной в ладонь.

Из неё не тянуло холодом.

Оттуда пахло тёплым камнем, старой мукой и чем-то, что Элина узнала не сразу.

Материнским сундуком.

Деревом, в котором хранились письма, пуговицы и молчание.

Тиш подбежал к ней.

— Я не открывал. Честно. Она сама. Я стоял далеко. Почти далеко. В пределах разумного любопытства.

— В пределах чего? — спросила Марта.

— Ну… я не трогал.

Кир подтвердил:

— Не трогал.

— Спасибо, — сказал Тиш. — Хоть кто-то ценит мою выдержку.

Элина подошла к двери.

На камне над ней проявилась надпись:

“Только те, кто связан хлебом, именем или выбором.”

Марта прочитала вслух.

— Связаны хлебом — это мы все. Я так понимаю, печь решила расширить список приглашённых.

— Не все, — сказал Лиор у порога.

Он не вошёл дальше стойки.

Рейнар остался рядом с ним.

Ардан — чуть позади Элины, но не ближе, чем позволяла надпись.

Кир стоял у стены, явно решив, что если дверь попробует закрыться, он будет спорить с ней молотком.

Элина посмотрела на своих.

Марта. Рина. Лисса. Тиш.

— Я пойду первой.

— Нет, — сказал Тиш.

Все повернулись к нему.

Мальчишка смутился, но не отступил.

— Там может быть ступенька. Или дыра. Или ещё один голос. Я маленький, я замечу ниже.

— Ты не идёшь первым.

— Тогда Кир.

— Я пойду за хозяйкой, — сказал Кир.

— Отлично, — вмешалась Марта. — А я за ним и буду говорить всем, куда не наступать. Рина и Лисса — у меня под рукой. Тиш — между Киром и мной, чтобы не геройствовал без очереди.

— Я вообще-то…

— Между Киром и мной.

— Хорошо. Это стратегически выгодное место.

Элина посмотрела на Рейнара.

Он стоял у порога главного зала.

В его лице было всё, что она уже научилась различать: страх, вина, желание вмешаться, усилие удержаться.

— До порога, — напомнила она.

Он кивнул.

— До порога.

Ардан тихо спросил:

— А мне?

Элина посмотрела на него.

Печь молчала.

Дверь ждала.

— Вы пойдёте до нижней двери. Дальше — если дом пустит.

Ардан склонил голову.

— Приму любой ответ дома.

Марта шепнула:

— А вот если бы все мужчины принимали ответы дома, жить было бы проще.

Рейнар услышал.

Но промолчал.

Элина взяла обе половины печати. Свою — в правую руку. Ринину — в левую, но только на время, и девочка держала второй край цепочки, не отпуская полностью.

Они спустились.

Лестница под пекарней оказалась не такой, как ожидала Элина.

Не гнилая.

Не каменная яма.

Ступени были широкими, сухими, сложенными из серого камня. По краям шли золотые линии, вспыхивающие под ногами. Стены не давили. Они словно отступали, пропуская.

Тиш, несмотря на страх, прошептал:

— А тут приличнее, чем наверху.

— Наверху пожар был, — сказала Марта.

— Тут, может, тоже был.

— Не подавай дому идеи.

Чем ниже они спускались, тем теплее становился воздух.

Не жарко.

Именно тепло, как у печи, возле которой пекут первый утренний хлеб. В глубине слышалось глухое гудение. Не голос. Не стук. Скорее дыхание большого зала, который слишком долго ждал, пока кто-нибудь снова войдёт.

Лисса вдруг остановилась.

— Здесь женщины шептали.

Элина обернулась.

— Те, которых ты слышала?

Девочка кивнула.

— Только сейчас они не плачут.

— Что говорят?

Лисса прислушалась.

— “Дошла.”

Рина сжала цепочку печати.

— Это хорошо?

Марта ответила раньше всех:

— Если дошли туда, куда хотели, хорошо. Если туда, куда вас заманивали, хуже. Пока не радуемся.

Внизу лестница закончилась аркой.

За ней был зал.

Старый.

Огромный.

Скрытый под пекарней, под монастырским холмом, под всеми городскими сплетнями о проклятии.

Элина остановилась.

Зал был круглым. Стены из тёмного камня уходили вверх куполом, в центре которого горела маленькая золотая звезда. Не свеча, не фонарь — просто свет. Вдоль стен стояли каменные лавы и деревянные столы, потемневшие от времени, но целые. На полках виднелись формы, печати для хлеба, старые мерные чаши, связки ключей, закрытые ящики. В дальнем конце зала располагалась большая каменная плита, похожая на стол и алтарь одновременно, но лишённая холодной торжественности. На ней были выбиты имена.

Много имён.

Женские.

Мужские.

Детские.

А над плитой сиял герб.

Звезда в круге.

Под ней — открытая ладонь.

И вокруг ладони — тонкое драконье крыло, не сжимающее, а укрывающее.

Элина сделала шаг.

Колени едва не подогнулись.

— Это…

Голос не послушался.

Марта тихо выдохнула:

— Герб вашей матери.

На стене под гербом была вырезана надпись:

“Дом Селены Астер, хранительницы хлеба, огня и тех, кого не признали.”

Элина подошла ближе.

Селена.

Не Лиана.

Селена Астер.

Её мать не просто принадлежала роду. Она была хранительницей. Хозяйкой этого зала. Женщиной, чьё имя вырезали в камне, а потом заставили дочь думать, что прошлое — пустой сундук с несколькими пуговицами.

Элина положила ладонь на камень.

Зал ответил.

Не голосом.

Теплом.

Перед ней в воздухе вспыхнула тень.

Женская фигура. Смутная, золотистая. Лицо — как в верхнем окне: тёмные волосы, усталая улыбка, глаза, в которых было столько печали, что Элина вдруг перестала быть хозяйкой, наследницей и спорящей стороной Совета.

Она стала дочерью.

— Мама, — прошептала она.

Фигура не ответила словами.

Но свет двинулся к каменной плите, к именам.

Рина всхлипнула.

На плите рядом с именами вспыхивали новые строки.

“Элиана Астер — открыла нижнюю дверь, чтобы удержать слепой суд.”

“Селена Астер — закрыла право именем дочери, чтобы сохранить наследницу.”

“Элина Астер — вернулась.”

Марта судорожно выдохнула.

Тиш шепнул:

— А меня там нет?

— Тебя ещё никуда не надо вырезать, — сказала Марта.

— Я просто уточнил.

Но голос у него дрожал.

Элина смотрела на строки.

— Что значит “закрыла право именем дочери”?

Лиор, стоявший у арки и не решавшийся войти в центр зала, ответил тихо: