Все смотрели на дорогу.

По дороге действительно шли городские.

Впереди — пристав Волн, уже не такой важный, как утром, но ещё более злой. За ним двое служителей в тёмных плащах. Между ними девочка.

На вид лет десять.

Худая, высокая для своего возраста, с тёмно-рыжими волосами, заплетёнными в неряшливую косу. Платье на ней было бедное, но чистое. Руки связаны впереди грубой верёвкой. Она не плакала. Шла прямо, босые ступни в стоптанных башмаках скользили по снегу, но она не просила остановиться.

И именно это — не слёзы, а молчание — ударило Элину сильнее всего.

На левой стороне шеи девочки, чуть ниже уха, виднелась метка.

Сначала она показалась тенью от растрёпанных волос. Но девочка подняла голову, и знак вспыхнул на свету тонкими янтарными линиями: маленькое драконье крыло, изогнутое вокруг искры.

Толпа отшатнулась.

Кто-то прошептал:

— Метка.

— Драконья.

— У простолюдинки.

— К беде.

Бренн стоял у самого межевого камня, красный от возбуждения.

— Я говорил! — кричал он. — Стоило этой пекарне открыться, как всякая нечисть полезла к воротам! Сегодня одна, завтра десяток! Закрывать надо, пока город цел!

Оста поднялась с камня, на котором сидела с утра.

— Бренн, у тебя язык работает быстрее головы. Это вредно для слуха окружающих.

— Молчи, старая! Ты сама утром ела их хлеб!

— И потому соображаю лучше тебя.

Пристав Волн остановился перед лавкой.

— Элина Астер, отойдите от ворот.

— Зачем вы привели ребёнка?

— Не ваше дело.

— Если вы привели её к моим воротам, уже моё.

— Это не ваши ворота.

— Межевой камень говорит иначе.

Люди зашептались.

Волн ненавидел этот камень всё сильнее с каждой минутой.

— Девочка обнаружена у канатного двора, — сухо сказал он. — На ней редкий знак драконьей крови. До передачи старшим домам она должна быть выведена за пределы городского скопления, чтобы исключить панику и возможный вред.

— Какой вред она причинила?

— Само наличие метки…

— Какой вред? — повторила Элина.

Волн запнулся.

Девочка впервые посмотрела на неё.

Глаза у неё были светло-карие, почти медовые. В них не было надежды. Даже страха почти не было. Только усталость от того, что взрослые давно решили за неё всё и теперь спорят лишь о дороге.

— Она подожгла навес у канатного двора, — сказал Бренн.

Девочка резко подняла голову.

— Неправда.

Голос у неё был хриплый, но твёрдый.

Волн дёрнул верёвку.

— Молчать.

Кир оказался рядом быстрее, чем Элина успела шагнуть.

— Ещё раз дёрнешь — будешь объяснять, почему взрослый служитель города не умеет стоять рядом с ребёнком без верёвки.

Волн побледнел.

— Остен, ты уже однажды лишился службы.

— Зато не совести.

Толпа снова зашумела.

Тиш протиснулся к Лиссе, которая стояла у крыльца и смотрела на девочку так, будто видела собственное вчерашнее будущее.

— Как её зовут? — спросила Элина.

Пристав раздражённо выдохнул.

— Имя значения не имеет.

— Имеет.

Девочка сама ответила:

— Рина.

Волн снова дёрнулся, но под взглядом Кира удержался.

Элина спустилась с крыльца и подошла ближе. Остановилась не перед приставом — перед девочкой.

— Рина, что случилось у канатного двора?

Бренн возмутился:

— Астер, вы не имеете права вести расспрос!

— Имею право слушать ребёнка, которого привели к моим воротам связанным.

— Она меченая!

Элина повернула к нему голову.

— Бренн, если повторите это слово так, будто перед вами не человек, я попрошу Марту объяснить вам правила лавки.

Марта, стоявшая на крыльце со скалкой в руке, очень выразительно кивнула.

Бренн закрыл рот, но ненадолго.

Рина посмотрела на Элину. Долго, с недоверием.

— Я не трогала навес, — сказала она. — Там мальчишки смеялись. Говорили, если я с крылом на шее, должна летать. Толкнули в ящики. Один упал на жаровню у сторожа. Огонь пошёл по сухой верёвке. Я потянула ящик обратно, а все закричали, что это я.

— Жаровня была на улице? — спросил Кир.

— У стены. Сторож грел руки.

— Кто видел?

Рина опустила глаза.

— Все видели, как горело. Не как началось.

— Удобно, — сказала Марта.

Волн нахмурился.

— Достаточно. Девочка будет передана до решения старших домов.

— Кому именно? — спросила Элина.

— Тем, кто знает, как обращаться с такими случаями.

— То есть дому Вейранов?

Пристав отвёл глаза.

И снова ответ был яснее слов.

Рейнар.

Или Велора.

Или те, кто стоял за старой ложью о Селене Астер.

Элина почувствовала, как печать в кармане начала пульсировать. Тепло отдавалось в ладонь, в запястье, выше, будто старый огонь просыпался от близости метки на детской шее.

Рина вдруг вздрогнула.

Янтарное крыло на её коже вспыхнуло ярче.

Толпа отпрянула ещё на шаг.

Бренн вскрикнул:

— Видите?!

— Я ничего не делаю! — Рина дёрнулась, но верёвка удержала её.

— Не двигайся, — резко сказал Волн.

Элина шагнула ближе.

— Развяжите её.

— Нет.

— Развяжите.

— Это приказ.

— Чей?

Волн молчал.

Элина посмотрела на стражников за его спиной. Те были городскими, не наместничьими, но их лица ясно говорили: приказ пришёл выше старосты.

— Если вы боитесь ребёнка, — сказала Элина, — это не делает ребёнка опасным. Это делает вас трусами.

Один из служителей покраснел.

Волн стиснул зубы.

— Элина Астер, вы уже сегодня нарушили спокойствие города.

— Нет. Я испекла хлеб.

— Вы собираете вокруг себя сомнительных людей, старые слухи и детей с неизвестной кровью.

— Значит, город слишком долго выталкивал их к чужим дверям.

— Последний раз требую: отойдите.

Элина посмотрела на Рину.

На метку.

На верёвку.

И вдруг поняла: это тоже выбор.

Печь не спрашивала её, открыть ли подвал. Не сейчас. Печь привела к воротам ребёнка, которого все хотели убрать подальше, чтобы не видеть, не слышать, не отвечать.

“Выбери.”

Так было написано на печати.

Не между подвалом и лавкой.

Между страхом и человеком.

Элина протянула руку.

— Рина, подойди ко мне.

Волн резко схватил девочку за плечо.

И тогда пекарня ударила жаром.

Не огнём.

Не пламенем.

Тёплой, плотной волной, которая прошла по монастырской дороге от крыльца до ворот. Снег под ногами не растаял, но поднялся белой пылью. Верёвка на руках Рины вспыхнула золотистым светом и рассыпалась сухими нитями.

Девочка вскрикнула, отступила и инстинктивно прижала руки к груди.

Волн отшатнулся.

— Колдовство!

— Нет, — сказала Оста громко. — Печь не любит верёвки на детских руках. Наконец-то у нас в городе хоть кто-то с приличным вкусом.

Кто-то нервно рассмеялся.

Но смех быстро стих, когда метка на шее Рины засияла сильнее.

Янтарное крыло раскрылось тонкими линиями, и под ним проявилась не искра.

Звезда.

Такая же, как на печати Элины.

Не полностью. Не круг. Только маленькая пятиконечная сердцевина, словно драконья метка обнимала древний знак и прятала его от чужих глаз.

Лиор, который всё это время стоял у дороги в тени своего коня, побледнел.

Элина заметила.

— Канцлер, — сказала она. — Вы знаете, что это.

Лиор не ответил.

Рина смотрела на собственные руки, потом на Элину.

— Я не хотела, — прошептала она. — Я ничего не хотела.

Элина сняла с плеч свой серый плащ и набросила на девочку, закрывая метку от толпы.

— Знаю.

Рина вцепилась в края плаща.

— Вы не знаете.

— Тогда расскажешь, когда сможешь.

Волн наконец опомнился.

— Немедленно отдайте девочку!

Кир встал рядом с Элиной.

— Сначала покажешь письменное основание.

— Я пристав!

— Значит, должен знать, что крик не заменяет бумагу.