— А если у ворот? — спросила Элина.

Корв промолчал.

И этим ответил.

Канцлер Лиор подошёл ближе. Его голос стал тише.

— Вы выигрываете время, леди Астер. Не войну.

— Мне пока нужен день.

— День бывает длиннее жизни, если провести его правильно.

— Вы поможете мне?

Он посмотрел на неё с усталой грустью.

— Я уже помогаю больше, чем должен.

— Тогда скажите хотя бы одно. Кто требует плату за огонь?

Лиор оглянулся на дверь пекарни.

Изнутри больше не доносилось ни шороха, ни смеха. Но Элина чувствовала: голос слушает.

— Тот, кого когда-то оставили сторожить долг, — сказал канцлер.

— Чей долг?

— Вашего рода. Моего поколения. И дома Вейранов.

— Рейнар знает?

Лиор не ответил сразу.

А это было хуже ответа.

— Он знает меньше, чем боится, — наконец сказал канцлер. — И больше, чем говорит.

Элина сжала печать.

— Почему моя мать не вернулась?

— Потому что ей не позволили.

В груди у Элины стало тесно.

— Кто?

Лиор опустил глаза.

— До заката вам нужна лавка. Тайны подождут ровно до того момента, пока не начнут ломать дверь. Поверьте старому человеку: иногда полезнее сначала поставить стол, чем открыть могилу прошлого.

Марта, конечно, услышала последнюю фразу.

— Вот! — сказала она. — Я всегда говорила, стол важнее могилы.

— Вы никогда этого не говорили, — заметил Тиш.

— Значит, начну.

Работа сорвалась с места так быстро, будто все только и ждали разрешения двигаться.

Стражники наместника остались у дороги, наблюдая. Корв и пристав Волн ушли не сразу, но и не смогли приказать больше ничего. Бренн топтался у забора, злой, как мокрый кот, и явно пытался придумать новую жалобу. Оста, наоборот, распоряжалась людьми так уверенно, будто всю жизнь открывала лавки у запрещённых ворот.

— Ты, с пустой корзиной, не стой как свеча. Неси полотно. Ты, мальчишка, беги к канатному двору с Лиссой, только без подвигов. Горд, хватит смотреть на небо, оно тебе досок не даст. Кир, если балку поставишь так криво, я всем скажу, что ты делал вид, будто умеешь.

Кир не обиделся.

— Вы всегда такая?

— Нет. Сегодня добрая.

Тиш и Лисса вернулись через четверть часа с мотком старой, но крепкой верёвки и двумя короткими жердями. Тиш сиял так, будто выиграл битву.

— Я попросил, — объявил он. — Почти сразу. Сначала хотел взять и потом объяснить, но Лисса сказала, что Кир будет недоволен.

Кир, не поднимая головы от доски, сказал:

— Кир доволен.

Тиш попытался спрятать улыбку.

Лисса несла маленький мешочек муки.

— Женщина у канатного двора дала. Сказала, если пекарня правда будет у ворот, ей нужен один маленький хлеб. Она не просит бесплатно. Она принесёт завтра две свечи и чистую ткань.

— Записать, — сказала Марта.

Элина посмотрела на Лиссу.

— Запишешь?

Девочка испугалась.

— Я не очень хорошо…

— Тогда научимся вместе.

Лисса кивнула так серьёзно, будто ей доверили печать рода.

К полуденному свету монастырские ворота выглядели ещё печальнее, чем ночью. Два каменных столба, потемневшие от времени. На одном едва держалась половина старой петли. На другом подо льдом угадывалась выбитая звезда. Межевой камень действительно был почти занесён снегом. Тиш расчистил его ногой, потом руками, потом получил от Марты тряпку и сделал вид, что сам собирался работать аккуратно.

На одной стороне камня была вырезана башня — знак города.

На другой — звезда в круге.

Элина опустилась на корточки и провела пальцами по звезде.

Печать в её кармане ответила теплом.

— Здесь, — сказала она.

Кир и Горд поставили стол из досок и двух старых козел, найденных в амбаре. Навес получился кривоватым, но крепким. Марта принесла из пекарни чистое полотно, которое они выбили, вытрясли, прогрели у печи и всё равно подозревали в желании снова стать пыльным. На полотно легли шесть небольших хлебов, уже не первых, но всё ещё со знаком звезды на корке.

— Цену ставить будем? — спросила Марта.

Элина посмотрела на людей, которые снова начали собираться у дороги. Теперь их было больше. Слухи успели сбегать быстрее Тиша: бывшей жене наместника запретили торговать в городе, и она открыла лавку у монастырских ворот. Ради такого нижний квартал готов был бросить даже обед.

— Будем.

Тиш вытянул шею.

— Сколько?

Элина понимала: слишком дорого — скажут, что дворцовая дама дерёт с бедных. Слишком дёшево — не хватит на муку, доски, соль, свечи, ткань, кров для детей и оплату тем, кто встал рядом с ней. Бесплатно — значит снова превратить труд Марты, Кира, Тиша и Лиссы в милость.

Она вспомнила слова Рейнара: “У тебя нет собственного дохода”.

Теперь будет.

— Большой хлеб — три медяка, — сказала она. — Малый — один. Но каждый десятый кусок остаётся для тех, кто не может заплатить.

Марта кивнула.

— Честно.

Тиш нахмурился.

— А как узнать, кто не может?

— Сначала будем ошибаться, — сказала Элина. — Потом научимся.

Оста, стоявшая неподалёку, одобрительно хмыкнула.

— Ошибаться честно лучше, чем считать чужие голодные глаза.

Горд, услышав цену, буркнул:

— Дешевите.

Марта тут же сказала:

— Приходите завтра и купите дороже.

— Я не ем хлеб с проклятиями.

— Сегодня уже ели запах. Живы.

Горд не нашёлся, что ответить.

Первая покупательница подошла не сразу.

Толпа, как всякая толпа, сначала хотела, чтобы кто-то другой проверил, можно ли покупать у запрещённой лавки. Люди перешёптывались, смотрели на монастырские ворота, на стражников у дороги, на золотистые знаки на корках. Некоторые делали вид, что просто проходят мимо. Другие стояли открыто, но руки из карманов не вынимали.

Наконец к столу подошла та самая женщина с девочкой в большой шали, которой утром достался кусочек первого хлеба.

Она положила на стол один медяк.

Маленькая монета звякнула о доску так громко, будто это был не медяк, а ключ от новой жизни.

— Малый, — сказала женщина.

Голос дрожал.

Не от страха перед Элиной.

От страха перед теми, кто смотрел.

Элина взяла самый ровный маленький хлеб и протянула ей.

— Благодарю за первую покупку.

Женщина прижала хлеб к груди.

Девочка в шали тихо спросила:

— А завтра будет?

Элина посмотрела на неё.

— Будет.

Печь в пекарне, хотя стояла далеко за воротами, вдруг глухо ударила теплом. До них донёсся едва уловимый запах новой корки.

Люди услышали обещание не только от Элины.

И очередь двинулась.

Сначала осторожно.

Потом быстрее.

Марта принимала монеты так строго, будто каждая проходила личную проверку на честность. Лисса, сидя на ящике, записывала палочки на листе: большой, малый, долг, обмен. Тиш бегал между пекарней и воротами, приносил хлеб, относил пустые корзины, раздувался от важности и каждые пять минут напоминал, что он теперь “отвечает за движение товара”. Кир стоял у навеса и следил, чтобы никто не толкнул стол, не полез без очереди и не подошёл слишком близко к Лиссе. Горд, поворчав, всё же укрепил боковую жердь ещё одним клином.

Оста сидела на межевом камне, как живая печать законности, и комментировала каждого покупателя.

— Этому большой не давай, у него жена дома ругается, если он сам всё съест. Этой в долг можно, она вернёт. Этот торгуется всегда, не слушай. А вот тому кусок без платы. Гордый, не попросит, но дома трое.

Элина не всегда следовала её советам. Но часто.

К полудню они продали всё.

Не много.

Но всё.

На столе лежала горка медяков, две свечи, кусок чистой ткани, небольшой мешок зерна, моток крепкой нити, обещание Горда прийти завтра “просто посмотреть крышу, не бесплатно, но без грабежа” и записка от женщины с канатного двора, в которой было всего три кривые строчки: “Хлеб хороший. Девочку не отдавайте.”

Лисса прочитала записку сама.